Я растеряно озирался вокруг. Что же делать? Турнирное поле было, действительно, огромным, много больше футбольного. Но, как я заметил, разделено на несколько полей. На четыре, если меня зрение не подводит. Пока на одном поле идёт сражение, с другого утаскивают раненых и убитых лошадей, уводят раненых и покалеченых бойцов, выравнивают землю, взрытую острыми подковами, в общем, наводят порядок. На двух других полях готовятся к бою. Выставляют гербы и знамёна, пересказывают герольдам ещё раз свои звания и заслуги, чтобы объявляя очередную пару они ничего не перепутали и не преуменьшили славу бойцов. Слава, она вещь такая. Сначала ты её добиваешься, изо всех сил, а потом она за тебя половину работы делает. Выходишь ты на бой, а герольды объявляют, что против тебя воин участвовавший в ста двадцати шести боях и ни разу не проигравший. И всё, у тебя начинается мандраж. Если твой противник в ста двадцати шести боях победил, с чего бы ему сто двадцать седьмой бой проигрывать?
С одной из длинных сторон турнирного поля амфитеатром поднимались широкие земляные ступеньки. Здесь стояли палатки, деревянные скамейки, и даже отдельные кресла. Здесь ходили расфуфыренные дамы и расфуфыренные вельможи. Всё ясно. Сюда мне хода нет. Здесь белая кость, голубая кровь и прочие исключительные люди. Какого-нибудь «почтенного Кастора-младшего из Шваги», здесь попросту побьют и вышвырнут прочь на потеху остальному народу. А свободного места там как раз хватает!
Напротив дальнего торца стояло нагромождение палаток и шатров. Возле каждого шатра был вкопан столб, к которому прикручен герб или другой знак владельца. Это, понятное дело, участники. Которых распорядители вызывают в нужную очередь на турнир.
Я накануне беседовал с Тангусом об обычаях турнирных боёв. И привёл в пример обычаи своего мира, когда честь скрестить копьё с рыцарем давалась лишь тому, кто сам рыцарь. Помнится, предварительно нужно было доказать, что четверо твоих предков были свободными и что рыцарские шпоры ты получил либо по прову рождения, либо от другого достойного и известного рыцаря. А всякую шваль подзаборную гнали поганой метлой.
- Как же ты, сын мельника, можешь принимать участие в турнирах? – спрашивал я учителя, – Достоин ли ты сражаться, к примеру, с сыном графа?
Тангус понимающе покивал головой и пояснил, что «мечники», это да, сплошь и рядом дворянство. Других не допускают. А маги, прежде чем станут достойны участия в турнире, проходят целую систему предварительного отбора, причём очень жёсткого и жестокого, после которого они получают некий статус, уравнивающий их в правах с дворянством. Им даже присваиваются гербы. Как правило, на гербе мага, присутствует знак, поясняющий к какой школе магии тяготеет маг. У Тангуса, к примеру, это было изображение дерева, растущего из голой скалы. И сразу ясно – маг земли! И ещё одно отличие: у магов цвета основного поля герба могли быть только голубые и серебряные. У рыцарей – какие угодно, кроме этих двух цветов. То есть, если ты видишь, к примеру, серебряный герб с изображением на нём чёрной рыбы, ты можешь быть уверен, что это маг, тяготеющий к магии воды. Если ты видишь золотой герб, на котором изображена такая же чёрная рыба, то это не маг ни в коем случае! Это славный потомок дворянского рода, у которого родовая легенда связана с рыбой. Всё просто.
Я с тоской посмотрел на палатки и подумал, не пойти ли туда, поискать учителя? Сказать, что я его оруженосец? Ага, оруженосец, одетый лучше господина! Тогда, помощник? Друг? Нет, таких перед турниром к участникам не пускают. Кредитор? Тоже не пускают. Тем более не пускают! И как к этому отнесётся сам маг? Одобрит ли? Мы же, вроде как, скрываем ото всех наше близкое знакомство?
Я перевёл печальный взгляд на другую сторону поля. Нет, не пробиться! Это вавилонское столпотворение какое-то! Тысячи и тысячи людей стояли так близко друг к другу, что брось в них яблоком, оно бы на землю не упало! Некуда ему было бы упасть!
- Опоздал, твоя милость? – послышался сочувствующий голос.
Я поглядел на говорившего. Ну и рожа! Такому, если руку пожмёшь, потом нужно пальцы пересчитать! Не украл ли он какой из них. Я отвернулся.
- Могу помочь, – как бы между прочим, обронил хитромордый.
Я ещё раз внимательно на него посмотрел. Тот изо всех сил пытался глядеть невинным взглядом. Ага! Это как если голодный лев вместо рычания запел бы тоненьким дискантом арию из оперы «Кармен»: «У любви, как у пташки крылья …».