Максим остановился всего в паре метров, выглядя при этом пугающе холодным.
— Не ожидала встретить тебя… вот так.
— Неужели? Разве ты не за этим приехала? Разочарована, что я не ползаю у твоих ног, умоляя вернуться ко мне?
— Всё совсем не так…
— Хорошо, если это правда, ведь ты сделала свой выбор, а у меня давно другая жизнь.
Задавив в себе горькую усмешку, я на миг отвернулась к воде, восстанавливая самообладание: надо же, всё полетело к чертям по его вине, но он умело выставил крайней меня. Никогда не замечала, как же он в этом похож на свою мать…
— Зачем ты пришёл? Мне казалось, ностальгия не в числе твоих качеств.
— Полагаю, за тем же, за чем и ты, Аля.
Искренне надеюсь, что он не видел, как я вздрогнула. Так моё имя не сокращал никто, кроме Макса, и из его уст это всегда звучало до невозможного мягко — до красных от смущения и удовольствия щёк. Теперь оно, скорее, воспринималось как насмешка, но даже так задевало те струны в душе, которым было бы лучше давно порваться.
Выглянувшая из-за тучки луна осветила кривую усмешку на мягких мужских губах, но даже та делала лицо Макса красивым. В груди снова кольнуло.
Мне пришлось сделать над собой усилие в попытке не пялиться, а чтобы удержать лицо бесстрастным — ещё большее усилие. Два года назад Макс меня ранил, его мать тоже не была мягка, когда открывала мне глаза в день, который должен был стать самым счастливым в моей жизни, не скрывая при этом своего злорадства, а я по-прежнему продолжала его любить.
По-моему, это высшая степень мазохизма.
За попытками вернуть хладнокровие совсем не заметила, как он оказался рядом. Я отпрянула на инстинктах, поясницей упираясь в парапет и обречённо осознавая, что отступать мне некуда.
— Что ты здесь делаешь, Макс? — спросила агрессивнее, чем планировала, выдавая свою растерянность.
— Услышал о твоём приезде, подумал, что ты можешь сюда прийти. — Он наклонился ниже, обхватив ладонями перила по обе стороны, заключая меня в своеобразный капкан. — И решил, что хочу посмотреть в глаза той, которая предала меня и сбежала со свадьбы, даже не найдя в себе смелости сказать мне об этом в лицо.
— Я предала? — с долей изумления протянула в ответ, оторопевши от той наглости, с которой Максим без зазрения совести взваливал всю ответственность на мои плечи. — Ты ничего не напутал? Из нас двоих вероломным оказался ты, и винить в разрушенных отношениях можешь только себя!
— Не делай из меня злодея! — Лицо Чернова посуровело от едва сдерживаемой ярости. — В чём бы ты меня ни обвиняла, своим побегом лишь показала, как на самом деле ко мне относишься. Чем бы я тебя ни обидел, твой поступок был в тысячу раз хуже.
Я поджала губы и отвернулась, чувствуя, как запекло глаза: здесь мне нечего было ему возразить. В тот день, пытаясь уместить в тесном салоне такси десять слоёв тюля свадебного платья, я думала лишь о своей боли и считала, что имею право исчезнуть вот так — тихо, никому ничего не объясняя. Но когда первая волна паморока схлынула, осознала, что такой участи — оставаться в неизвестности и мучиться от вопроса «почему?» — не заслуживает никто.
— Есть ли смысл вспоминать, когда всё уже сделано и сказано? — я напряжённо замерла, боясь пошевелиться.
Быть к нему так близко даже после всего одновременно и хорошо, и невыносимо.
— Но больше всего я злюсь на себя, — словно не слыша меня, продолжил, так и нарушая личные границы. — Два года прошло, а ты стала ещё красивее…
— Макс, не надо…
Я попыталась отстраниться, отойти, отодвинув его руку, но хватка только усилилась.
— Тебе правда было наплевать на меня?
В горле встал комок размером с мячик для гольфа; он причинял боль, не давал ни сглотнуть, ни сделать вдох, заблокировав глотку.
— Это теперь не имеет значения.
— Лгунья.
Я слишком поздно поняла, что Максим задумал. Горячее дыхание коснулось моих пересохших губ, его руки сместились — одна обвила талию, обездвижив, пальцы второй зарылись в волосы, безболезненно, но крепко сжав пряди. Из-за нагрянувшего ошеломления я не могла сдвинуться с места: меньше всего ожидала, что он захочет меня поцеловать.