Каллен излучал такую непоколебимую уверенность в том, что должна, а чего не должна была делать Гвен, что Рэдрику стало неловко – сам он подобной уверенности не испытывал вовсе. Иногда в мыслях Рэдрика его сестра становилась кем-то вроде демона Гера Шредина, о котором однажды рассказывал ему Дориан, – этот демон с равной вероятностью мог находиться или не находиться в любой точке, пока кто-то наконец не решался проверить. Обычно эта страшная точка находилась у кого-нибудь за спиной.
- Знаю я, - пробормотал он и оскалился не хуже Маферата. – Знаю…
- Я проверю, - пообещала Лелиана, почти не разжимая губ. – А теперь ступайте, Инквизитор, время идет, а мы все еще не знаем деталей заговора. Я буду здесь.
- Лелиана, еще… - Рэдрик помедлил, но все же продолжил. – Три разных человека спросили, нравится ли мне черничное мороженое. В этом есть какой-то подвох?
Рэдрик чувствовал себя глупо, задавая этот вопрос, но в Зимнем Дворце каждая фраза имела двойное или даже тройное дно. Самыми опасными были обороты, которые в нормальном мире не имели не только скрытого смысла, но и смысла вообще, а призваны были затыкать неловкие паузы в разговоре.
- А что вы ответили? – быстро спросила Лелиана.
- Что я не любитель, но пару ложек съесть могу.
- Ну что же… - протянула Лелиана. – Не самый плохой вариант. Могло быть хуже. Вашей репутации это не повредит, даже добавит некоторой остроты…
- А что это значит?.. – Рэдрик почувствовал, как по шее сзади сбежала капля холодного пота.
- Не забивайте себе голову, Инквизитор. Придерживайтесь уже сказанного, менять мнение на каждом шагу – дурной тон.
- Лелиана!
- У нас мало времени, Инквизитор.
Рэдрик отошел от тайного канцлера взмокший и красный и понял, что ему нужно подышать свежим воздухом. Вместе с потоком других гостей его вынесло во внутренний двор дворца.
Первое кровавое пятно ему предстояло найти через десять минут ровно.
Обстановка помещения, в котором содержался Герион Алексиус, нагляднее всего иллюстрировала разногласия в семье Тревельян. Находилось оно в подвале, за решеткой, и запиралось на замок. В углу грудой лежала солома, положенная узнику вместо постели. Однако прямо посреди вороха соломы стояла кровать на грубых грифоньих лапах, которую принесли по приказу леди Тревельян. В подвалах было сыро – Гвендолен лично заговаривала перину и подушки на влагостойкость, раз в неделю подновляя заклинания. Писать со скованными руками Алексиус не мог – Гвендолен принесла записывающий звуки кристалл, который стоил как годовое содержание узника, и Алексиус получил возможность надиктовывать свои размышления. Книги Гвендолен оборачивала в кожу гургута, чтобы не отсыревали. Факелы на стенах давали мало света и чадили – появились холодные лампы, которые с первого взгляда узнал бы любой маг из Круга. В результате обиталище Алексиуса стало чем-то средним между камерой и комнатой для нелюбимых, но дорогих гостей, и стражники иногда задумывались, с какой стороны тюремной решетки выгоднее находиться человеку. Проблемы с едой Гвендолен решила еще проще, то и дело наведываясь к учителю на обед и разделяя с ним трапезу, вместо того чтобы путаться в вилках за столом среди приглашенной в Скайхолд знати. Поскольку никто не знал, когда именно леди Тревельян взбредет в голову обедать в темнице, повара на всякий случай каждый раз готовили для узника кушанья простые, но приличнее тюремной баланды.
Герион Алексиус сидел на трехногом табурете и читал «Зерцало времен» неизвестного ферелденского автора, когда по подвалу разнеслось эхо. Он узнал шаги Гвендолен – та всегда ходила так, словно уже всюду опоздала.
- Magister! – крикнула она, едва показавшись у входа на лестницу. – Есть новости!
Следом за Гвендолен в проходе показалась хмурая храмовница Лизетта. По ее лицу было видно, что новости новостями, а бежать со всех в ног в тюрьму – это уже слишком, можно и подумать о тех, кто носит доспехи. Тяжелые доспехи. В которых бежать трудно в принципе, а сохранять при этом достоинство – почти непосильная задача. Присутствие Лизетты по-прежнему было необходимо, чтобы Алексиус и его ученица могли встречаться. Инквизитор доверял ей, вернее, выбору Каллена, настолько, что Лизетте даже вручили ключ от камеры Алексиуса, который она никогда не передавала в другие руки. Вот и сейчас Гвендолен приходилось переминаться с ноги на ногу от нетерпения у решетки, пряча ладони за спиной, пока Лизетта неторопливо открывала замок. Очень неторопливо. Так, что с каждым плавным поворотом ключа Гвендолен морщилась, как от зубной боли. Торопить Лизетту было бесполезно.
В последние дни Алексиусу казалось, что Лизетта как-то странно смотрит на Гвендолен – как будто готовилась в любую секунду не то закрыть ее своим телом от взрыва, не то заломить руку и усадить под замок в соседнюю камеру. Но, насколько Алексиус успел понять специфику отношений магов и храмовников на юге, подобные намерения здесь считались скорее нормой. Смущала только глухая тоска, которая мелькала в глазах Лизетты – Алексиус даже задумался, не было ли здесь какой-то странной любовной истории, но после обозвал себя старым сводником и рассудил, что это абсолютно точно лежит за пределами его компетенции.
- Есть новости, учитель, - повторила Гвендолен, забежав внутрь, когда дверь открылась.
По выражению лица и необычной даже для нее спешке Алексиус уже догадывался, какие новости и откуда пришли в Скайхолд. Однако не стал портить ей удовольствие и послушно спросил:
- Какие?
- Кэл Шарок, - торжественно сказала Гвендолен и вытащила руки из-за спины. В руках она держала нечто корявое, в чем с трудом можно было опознать сплющенную и почерневшую от времени кружку. – Разведчик Лелианы вернулся полчаса назад.
- Это не все, верно? – Алексиус прищурился, хотя магические лампы давали достаточно света. – А ну-ка, поверни.
Гвендолен улыбнулась, как человек, чей фокус раскусили, и повернула кружку вверх дном – тем, что от него осталось. Пальцем в перчатке из драконьей кожи она постучала по краю.
- Надпись. Гравировка, иначе и следа бы не осталось.
- Гномье письмо?
- Именно. Я спросила перевод у Гаци.
- И?
- «Бегто Выбей Зуб», - выдохнула Гвендолен. – Как хотите, но я не верю в древнее существо, которое помнит какого-то давно умершего шахтера из заброшенного тейга и даже видит его во сне в подробностях.
Она вдруг покачнулась, и Алексиус поспешил уступить ей табурет, а сам пересел на постель. Гвендолен вытянула ноги и прижалась стриженым затылком к стене.
- Что такое, девочка? – строго спросил Алексиус, который не выносил в работе никакой сентиментальщины и бурных чувств.
- Немного страшно, - призналась Гвендолен.
- Страшно?
- Да. Понимаете, magister… Сначала просто строишь теорию, выдвигаешь гипотезу… Ни на что не рассчитывая особо. И даже не на тему основного исследования. Ну, чуть ли не в порядке бреда, потому что – а почему бы и нет? Это же просто гипотеза. Она обязана только не противоречить тому, что ты уже знаешь, но это совсем не значит, что она правильная. И можно рассуждать о сколь угодно громадных вещах – ты же просто высказываешь догадки. А потом они начинают подтверждаться… Мы ведь говорим о фундаментальных законах Вселенной!
- Фундаментальным законам Вселенной, - заявил Алексиус, - ровным счетом все равно, говорим мы о них или нет. Они просто существуют, если, конечно, отбросить в сторону всякий бред о наблюдателях, без которых ничего бы не было… надо же было придумать такой нелепый принцип! О чем это я… Так вот. Оценить любое стоящее открытие по достоинству смогут только люди – и то не все, а образованные и мыслящие, которых традиционно меньшинство. А это уже проще. Все мы – пыль по сравнению с вечностью.