– Вот такой у нас Дедал, – сказала Вера Анатольевна. – Только мы его Данечкой зовем, чтобы по-человечески. Его и крестили так.
Она взяла ребенка на руки, сделала шаг вперед и поставила его на подоконник. Теперь Иван отчетливо видел его лицо. Мальчик смотрел на него прямым любопытным взглядом – разглядывал его вдумчиво, как редкостного марсианина.
– Он… не говорит? – с трудом произнес Иван.
И кашлянул, чтобы убрать ненужный хрип в горле.
– Да он же маленький еще, – улыбнулась Вера Анатольевна. – Что они в полтора годика говорят? Ма да па.
– Па, – сказал мальчик.
И улыбнулся. Он улыбнулся не губами, а… совсем по-другому. Иван задохнулся, увидев эту улыбку. Она появилась только в самой глубине темных глаз, но осветила мальчика всего, всего как есть, до самых вихров на макушке.
– Его можно… взять? – спросил Иван.
– Да на здоровье, – кивнула Вера Анатольевна. – Он не боязливый, пойдет на руки. Правда, Данечка? – проворковала она, обращаясь к ребенку. – Хочешь, чтоб тебя дядя на ручки взял?
– Не на ручки. Совсем. Совсем его взять – можно?
– Как это совсем?
В ее голосе прозвучала оторопь.
– Это мой ребенок. Мой сын, – сказал Иван. – И я хочу его забрать.
– Как забрать? – испуганно проговорила Вера Анатольевна. – Прямо сейчас, что ли?
Ее перепуганные интонации немного отрезвили Ивана. Он понял, что разговаривает сам с собой, а со стороны это выглядит так, что Вера Анатольевна уже решила, будто у него за пазухой пистолет.
– Вера Анатольевна, не бойтесь, – сказал Иван. – Я не сумасшедший. Просто для меня это все очень неожиданно. Я ведь до сих пор не верил, что это правда. До сих пор, – повторил он, глядя на ребенка.
Мальчик улыбнулся – теперь уже не глазами, а просто так. Улыбка была счастливая. Или это Ивану показалось, что она такая? Нет, не показалось: он чувствовал все, что происходит с этим мальчиком, с его сыном, так же ясно, как недавно чувствовал все, что происходит с его отцом.
Это был голос крови, и он был так ясен и прост, что Иван сразу успокоился, расслышав его в себе.
– Ты зачем с лестницы прыгаешь, а, Данька? – спросил он.
– Вы тоже не верите, да? – оживилась Вера Анатольевна.
– Во что?
– Что Северина сама его столкнула. Мы тут, конечно, всяких мамаш навидались. Такие попадаются, что только и подумаешь: как Господь такое на свет произвел? Но чтоб Северина… Нет, быть такого не может! Она же у нас выросла, – объяснила Вера Анатольевна. – Конечно, жизнь людей меняет, но все-таки… Ее моя мама Севериной назвала, и фамилию свою ей дала. Она свою фамилию многим деткам давала. Мама тогда заведующей здесь была, Царство ей небесное. А девчоночку прямо из роддома сюда привезли. Женщина проезжая ее родила.
– Что значит – проезжая? – рассеянно спросил Иван. – Цыганка, что ли?
Он уже взял мальчика на руки, и это занимало его так сильно, что все остальное не казалось существенным.
– Не цыганка, просто женщина. В Москву ехала, а по дороге схватки у нее начались. Ее с автобуса сняли – и в больницу. А она видите как. Родила девочку, сразу отказ написала и дальше поехала. Будто груз ненужный при дороге бросила… А мама моя тогда книжку читала, «Пармскую обитель». Может, знаете такую?
– Знаю.
– Там герцогиня вроде бы описана, не то графиня. Сама не скажу – не читала, только название знаю. Вот ту герцогиню, красавицу необыкновенную, в книжке как раз Севериной и звали. А мама у меня, знаете, такая романтическая была. – Вера Анатольевна смущенно улыбнулась. – Добрые люди все такие. Ну и назвала девочку. Курам на смех, если правду сказать. Ну какая она красавица? Я даже, когда Данечку к нам привезли, специально на выпускном фото ее разглядела: худенькая, лицо бледненькое. Еще стекло такое бывает, матовое, я забыла, как называется.
– Венецианское. Венецианское стекло.
– Может быть. А только не могу я поверить, чтоб она своего ребеночка убить хотела! И соседка ее, Прасковья Тихоновна, как Данечку проведать приходила, так и сказала: наветы это все, злые люди наговорили. Да только что теперь сделаешь? – Вера Анатольевна вздохнула. – Уж в эти клещи кто попал, тот не вырвется. Не с нашей силой их волю одолеть.
Мальчик потрогал серебряный значок, пристегнутый к Ивановой куртке. Значок подарил Кэмерон на память об экспедиции на «Титаник». Иван снял значок и стал пристегивать его к желтой пижамке. Даня с интересом смотрел, как он это делает.
– Ой, не надо, пожалуйста, – просительно произнесла Вера Анатольевна. – Он же маленький, отстегнет и уколется. А то, не дай бог, вообще проглотит.
– Извините, – смутился Иван. – Я не подумал.
– Ничего, привыкнете, – улыбнулась она. И осторожно произнесла: – Давайте его все-таки уложим? Смотрите, он же спит уже. А потом с вами поговорим.
Даня в самом деле уже спал. Это произошло просто мгновенно – он только положил голову Ивану на плечо и тут же закрыл глаза и сонно засопел.
– Совсем не капризный, – шепнула Вера Анатольевна, забирая его у Ивана из рук. – Мы и не слыхали ни разу, чтоб он плакал.
Она скрылась за дверью вместе со спящим ребенком. Ивану показалось, что у него вынули сердце – такая страшная яма образовалась в груди. Он никогда такого не чувствовал и даже не представлял, что можно изъясняться такими словами, хотя бы и мысленно.
Вера Анатольевна вернулась сразу, буквально через минуту. Может, она все-таки боялась оставить Ивана одного: мало ли что ему в голову взбредет.
– Пойдемте ко мне в кабинет, – сказала она.
В кабинете Вера Анатольевна села за свой стол. Иван сел напротив. Настольная лампа освещала лицо заведующей мягким, как ее собственный взгляд, светом.
– Вера Анатольевна, я хочу его забрать, – повторил Иван. – Извините, мне трудно сейчас говорить, объяснять… Подскажите, как это сделать.
– Я понимаю, понимаю. – На ее простом круглом лице установилось сердобольное выражение. – В жизни всякое бывает. Но как же теперь? Ведь вы с ней не расписаны, ничего. И у ребенка в свидетельстве о рождении вместо отца прочерк, могу даже показать. Вот если бы вы могли…
– Я не могу расписаться с Севериной, – мрачно проговорил Иван. – Обстоятельства не позволяют.
– Я понимаю, понимаю, – поспешно кивая, повторила она. – Она девушка странная. Какой же мужчина с ней жить станет? Но я не брак имею в виду. А вот если бы вы смогли ее как-нибудь убедить, чтобы она подтвердила ваше отцовство. Тогда вы, конечно, имели бы первоочередное право ребенка забрать. Пусть бы ее и осудили на сколько там положено, а мальчик бы зато у вас рос. Ему бы даже и лучше. Вы человек порядочный, сразу видно. И дать ему всяко можете побольше, чем она.
Как во всех этих женщинах чистейшая душа сочеталась с такой вот убогой и бесчеловечной рассудительностью, непонятно! Но размышлять об этом Иван не стал.
– Я поговорю с Севериной, – сказал он. – Завтра же. Скажите, существует какая-то бумага, форма, по которой такие вещи делаются?
– Конечно, существует, – кивнула заведующая. – Там, в тюрьме, все формы знают. Им всего-всякого много приходится оформлять. И насчет детишек тоже – мамаш-то немало у них сидит.
– Как скоро можно все это сделать?
– Ну, если она вам все подпишет, то сразу можете на оформление подать, – охотно объяснила заведующая. – И отправляйтесь себе спокойно домой. А когда документы по всем инстанциям пройдут, вам сообщат. Тогда и приезжайте, и забирайте своего Дедала. Если не передумаете к тому времени, конечно, – добавила она.
– Я не уеду без него, – сказал Иван.
– Но как же?…
Ее брови поднялись домиками, и лицо от этого стало удивленным.