Она кивнула, не настаивая. В воздухе витал запах свежести, вперемешку с запахом бензина от проезжающих машин. Этот обыденный звук, этот привычный запах вдруг ударил по нервам: мир продолжал жить, будто ничего не случилось.
— Он же мог погибнуть. Просто ради… чего? — мой голос дрогнул, и я закрыла глаза, чтобы сдержать слёзы.
— Ради ощущения, что он ещё что‑то значит, — тихо ответила Эмма, глядя вдаль. Её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась твёрдая уверенность. — Знаешь, иногда люди выбирают самый опасный путь, потому что не видят другого способа почувствовать себя живыми.
Я закрыла глаза. Её слова резанули правдой — той, которую я боялась признать. Крис не просто рисковал. Он искал риск. Как будто боль, страх, адреналин были единственным лекарством от пустоты внутри.
— А Эндрю… — я запнулась, подбирая слова. — Он ведь тоже в этом. Бои, гонки… Почему они не видят, как это убивает их?
Эмма вздохнула, её взгляд стал задумчивым.
— Потому что никто не научил их другому. Потерять мать, потом отца… пусть даже он жив, но для них он давно стал чужим. Они одни, Алиса. И думают, что так и должны быть.
В её голосе не было осуждения — только тихая печаль. Я вдруг осознала, что Эмма видит их лучше, чем я. Она не идеализировала братьев, не пыталась найти оправдания их поступкам, но понимала их боль.
— Нам нужно им помочь, — сказала я, сама не веря в твёрдость своего голоса. Слова прозвучали скорее как мольба, чем как утверждение.
Эмма повернулась ко мне, приподняв бровь.
— Как? Ты же знаешь, они не примут помощь. Особенно от тебя.
— Значит, найдём способ, чтобы приняли, — повторила я, сжимая кулаки. Внутри разгоралось упрямое пламя — то самое, о котором говорила Эмма.
Она улыбнулась — едва заметно, но в этой улыбке было что‑то тёплое, почти материнское.
— Ты упрямая. Но это хорошо. Иногда именно упрям спасает.
Дома было тихо. Мама, видимо, ушла по делам, оставив на столе записку: «Вернешься поужинай. Люблю тебя». Я провела пальцем по строчкам, чувствуя, как в груди что‑то сжимается. Вот она — любовь. Простая, тёплая, безусловная. Почему у других всё так сложно?
Телефон завибрировал. Сообщение от Роя:
«Алиса, я знаю, ты не хочешь меня слышать, но мне нужно сказать. То, что случилось на вечеринке… я не знал, что Аманда задумала. И я виноват, что не остановил это. Прости. Я хочу всё исправить».
Я долго смотрела на экран, не зная, что ответить. Часть меня хотела нажать «удалить», другая — кричала: «Скажи ему, что ты чувствуешь!»
В итоге написала коротко:
«Сейчас не время».
Отложила телефон. Рой… Он пытался. Но его попытки казались такими же хрупкими, как лёд на лужах. Я не могла простить. Не сейчас.
Вечером вернулись господин Август и мама. Лицо господина Августа было усталым, напряжённым, даже не поужинав, он ушёл к себе в кабинет. Я заметила: он уже не первый день возвращается таким хмурым. Да и мама постоянно с ним на работе. Недавно я слышала, что у господина Августа проблемы с его конкурентом. Кто‑то украл разработки нового товара.
Компания господина Августа производила оружие для правительства, но это не мешало его конкурентам делать подлянки, создавая немало проблем. Я стояла у окна гостиной, наблюдая, как господин Август скрывается за дверью кабинета. Его походка — тяжёлая, с едва заметной сутулостью — выдавала груз, который он нёс в одиночку.
Мама, задержавшись в прихожей, бросила на меня извиняющийся взгляд.
— Алиса, прости, сегодня снова не получится поужинать вместе. Нужно просмотреть документы по делу о краже…
— Опять конкуренты? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри всё сжалось от беспокойства.
Она кивнула, поправляя стопку бумаг в руках.
— Они нашли лазейку в патенте на новую систему наведения. Если не остановим их сейчас, потеряем контракт с Министерством обороны. А это… — она запнулась, — это не просто деньги. Это репутация. Будущее компании.
Я молчала, глядя, как она спешит к кабинету. В голове крутились обрывки разговоров, услышанных случайно: «промышленный шпионаж», «слитые чертежи», «подставные лица в совете директоров». Всё это напоминало шпионский триллер, но для господина Августа это была повседневная реальность — битва, где каждое решение могло стать фатальным.
Позже, когда дом погрузился в полумрак, я подкралась к двери кабинета. Сквозь щель пробивался свет настольной лампы, а из‑за двери доносились приглушённые голоса.