Он перевёл взгляд на маму и Августа, чьи руки всё ещё были соединены.
— Август, Кэтрин, вы стоите на пороге новой жизни. Сегодня вы даёте друг другу обещание — не просто словами, но всем сердцем. Обещание быть рядом в радости и печали, в здоровье и болезни, в достатке и лишениях. Обещание любить не потому, что это легко, а потому, что вы выбрали друг друга.
Священник сделал паузу, давая словам осесть в сознании присутствующих.
— Любовь — это не вспышка страсти, а ежедневный труд. Это умение прощать, когда хочется обидеться. Это готовность слушать, когда хочется перебить. Это желание видеть счастье другого человека даже важнее своего собственного. Сегодня вы заявляете миру: «Мы готовы к этому труду. Мы выбираем друг друга — сегодня, завтра и всегда».
Он взял в руки кольца, лежавшие на атласной подушке.
— Эти кольца — символ бесконечности. Нет у них начала, нет конца. Так и ваша любовь должна стать бесконечной — без границ, без условий, без оговорок. Пусть они напоминают вам: каждый день — это новое начало вашей совместной истории.
Обращаясь к Августу, священник продолжил:
— Август, берёшь ли ты Кэтрин в жёны? Обещаешь ли любить её, беречь, уважать и поддерживать во всех жизненных испытаниях? Обещаешь ли быть ей опорой, другом и защитником до конца своих дней?
— Да, — ответил Август твёрдо, не отрывая взгляда от мамы. Его голос звучал уверенно, но в глазах блестела влага.
— Кэтрин, берёшь ли ты Августа в мужья? Обещаешь ли любить его, заботиться о нём, быть ему верной спутницей и мудрой советчицей? Обещаешь ли делить с ним радости и печали до конца ваших дней?
— Да, — произнесла мама тихо, но так ясно, что каждый в зале услышал это слово. Её губы дрожали, но в голосе звучала непоколебимая решимость.
Священник кивнул с одобрением.
— Теперь обменяйтесь кольцами — как видимым знаком ваших невидимых уз.
Когда кольца заняли свои места на пальцах супругов, священник вновь поднял взгляд на собравшихся.
— А теперь, по праву, данному мне государством и церковью, я объявляю вас мужем и женой! Август, вы можете поцеловать…
Его голос прервала череда выстрелов. Звонкое, беспощадное «бах‑бах‑бах» разорвало торжественную тишину, словно грубый нож — шёлковую ткань. Священник резко дёрнулся, глаза его расширились от немого удивления, а затем он рухнул на пол, будто подкошенный. На белоснежных ризах мгновенно расцвели алые пятна.
В зале воцарился ад.
Крики, топот, звон разбитого стекла — всё смешалось в хаотичный, оглушающий шквал звуков. Кто‑то упал, кто‑то метался между рядами, кто‑то зажимал уши, словно пытаясь отгородиться от реальности.
Но я… я не могла пошевелиться. Взгляд словно пригвоздило к телу священника. Мозг отказывался принимать происходящее. Это не могло быть правдой. Только что всё было так прекрасно — клятвы, улыбки, свет…
И тут — будто из‑за толстой стеклянной стены — до меня донёсся крик. Такой пронзительный, такой отчаянный, что он прорезал пелену шока, как раскалённый нож.
— Господин Август!..
Я рванулась взглядом туда, откуда шёл звук, и внутри что‑то с треском обрушилось.
Август сидел на полу, прямо перед алтарём. Его смокинг, ещё недавно безупречный, был заляпан кровью. А на коленях у него…
Мама.
Её глаза были открыты, но в них не было жизни. Голова безвольно склонилась на плечо Августа. Он держал её, прижимая к себе, словно пытался согреться её теплом, словно не верил, что она уже не ответит.
— Нет… — прошептала я, но мой голос утонул в общем хаосе.
Шаг. Ещё шаг. Ноги будто не мои, будто чужие, непослушные. Я подошла ближе, упала на колени рядом с ними.
— Мама… — голос дрогнул, сорвался. — Мама, проснись!
Август поднял на меня глаза. В них не было слёз — только пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота.
— Она… не дышит, — произнёс он глухо, словно сам не верил своим словам. — Алиса, она не дышит…
Я схватила её за руку. Холодная. Слишком холодная.
— Мама! — я трясла её, гладила по лицу, пыталась нащупать пульс. — Пожалуйста, мама, очнись!