Но она не отвечала.
Где‑то на периферии сознания мелькали фигуры: Эмма, кричащая моё имя, Крис и Эндрю, пробивающиеся сквозь толпу, полицейские, вбегающие в зал… Но для меня существовал только этот миг. Только она. Только её неподвижное тело.
— Это неправда… — я прижалась к её груди, пытаясь уловить биение сердца. — Это не может быть правдой!
Август обнял меня, прижал к себе. Его руки дрожали.
— Прости… — прошептал он. — Я не смог её защитить…
Я не ответила. Не могла. Всё, что было во мне — любовь, радость, надежда — превратилось в одну огромную, чёрную дыру.
Музыка, которая ещё минуту назад звучала так торжественно, теперь казалась издевательством. Цветы, украшавшие зал, — насмешкой. А клятвы, произнесённые только что, — призраками прошлого, которое уже не вернуть.
Кто‑то накрыл тело мамы белой тканью. Кто‑то пытался оттащить меня. Но я цеплялась за неё, за её руку, за последний шанс почувствовать тепло.
— Нет… — шептала я снова и снова. — Нет, нет, нет…
Эмма наконец добралась до меня. Она обняла меня, прижала к себе, но я не чувствовала её объятий. Всё было как в тумане. Как в страшном сне, из которого невозможно проснуться.
— Алиса, — её голос дрожал. — Нам нужно уйти. Здесь опасно.
Я покачала
Я подняла глаза на Эмму. В её взгляде была такая же боль, такое же непонимание, но ещё — решимость. И эта решимость, как тонкий луч света в кромешной тьме, дала мне силы сделать первый шаг прочь от алтаря.
Но в голове билась одна мысль:
Всё изменилось. Навсегда.
15 Глава
С того дня прошли три, а может, и четыре… Я не знаю. Эти дни протекли как в тумане — без цвета, без звука, без смысла. Я словно перестала дышать: слышала только, как кто‑то заходит в комнату, но не знала, кто. Не ела. Не спала. Я умерла там же, где и мама.
Сейчас существовала лишь оболочка — просто мешок с костями, механически повторяющий движения. Взгляд скользил по знакомым вещам, но они больше не имели значения. Фоторамка на столе — мы с ней на море, два года назад. Книга, которую она читала перед сном. Всё это теперь казалось чужим, будто принадлежало другой жизни, в которой я никогда не жила.
Я не могла поверить, что человека, который был моей опорой после смерти папы, больше нет. Это стало ударом, разорвавшим меня на части. Внутри — пустота. Слёз нет. Только холодное, липкое ощущение, что мир перестал вращаться.
Мамы нет.
И с этим невозможно смириться.
***
Кто‑то приходил. Говорил. Пытался что‑то дать — воду, еду, таблетки. Я не отвечала. Не потому, что не хотела. Просто не могла. Слова застревали в горле, а мысли рассыпались, как сухие листья на ветру.
Эмма была рядом. Я чувствовала её присутствие — тихое, настойчивое. Она садилась на край кровати, брала мою руку, шептала что‑то, чего я не могла разобрать. Иногда я ловила её взгляд — полный боли, но и решимости. Она не сдавалась. А я… я даже не пыталась.
***
Сегодня утром я встала с кровати. В теле — такая слабость, будто каждая мышца забыла, как работать. Я кое‑как дошла до зеркала, опираясь на стену, словно без неё ноги не удержат.
Посмотрев в него, я ахнула.
Я себя не узнаю.
Когда‑то изумрудные глаза — теперь блёклые, будто кто‑то смыл с них цвет. Под глазами — тёмные синяки, словно две тяжёлые тени, навсегда поселившиеся на лице. Губы пересохли, потрескались, будто я забыла, что их нужно увлажнять. Кожа — почти лишённая цвета, серая, как пепел. Волосы, когда‑то аккуратно уложенные в мягкие волны, превратились в один большой колтун, спутанный, безжизненный.
Я провела рукой по плечам, опустилась к талии. Где та девушка, которая любила носить облегающие платья, гордилась своей фигурой, смеялась, что «пышные формы — это наше всё»? Теперь одежда висит, будто на вешалке. Щёки впали, ключицы выступают резче, чем раньше. Я словно уменьшилась — не только внешне, но и изнутри.
«Это не я», — снова подумала я, но на этот раз вслух.
Голос прозвучал хрипло, будто я долго кричала, а потом молчала месяцы. Я прикоснулась к своему отражению — кончиками пальцев, осторожно, будто проверяя, настоящая ли я. Стекло было холодным.