— Что с тобой стало? — прошептала я, обращаясь не то к себе, не то к той девушке, что когда‑то смотрела из этого зеркала с улыбкой.
Ответа не было.
Я опустила руки, отвернулась. Взгляд упал на тумбочку — там стояла чашка с остывшим чаем, которую Эмма принесла вчера. Рядом — упаковка витаминов, записка с её почерком: «Пожалуйста, поешь хоть что‑то».
Я вздохнула.
И вдруг заметила на подоконнике маленький горшок с фиалками. Мама когда‑то посадила их, ухаживала каждый день, говорила, что цветы — это маленькие знаки жизни. Они продолжали расти, даже когда ей было тяжело.
Сейчас лепестки были бледными, но живыми. Один бутон уже готовился раскрыться.
Я подошла, осторожно коснулась листа. Он был мягким, прохладным.
Где‑то в груди что‑то дрогнуло.
Не боль. Не тоска.
Что‑то другое.
Может, это был первый вдох после долгого затишья.
Или первый шаг к тому, чтобы снова стать собой.
Мама бы сейчас расстроилась, увидев меня в таком виде. Я взяла вещи и пошла в душ, чтобы смыть с собой остатки этого прожитого ужаса. Тёплые струи воды стекали по плечам, спине, рукам — и казалось, будто вместе с ними уходит часть тяжести, осевшей внутри. Но сердце неустанно болело — тупая, ноющая боль, которая никуда не исчезала, лишь на мгновение приглушалась под напором воды.
Приняв душ, я почувствовала, что немного пришла в себя. Движения стали чуть более осмысленными, мысли — чуть менее хаотичными. Высушила волосы полотенцем, надела большую футболку и шорты. Ткань мягко облегала тело — непривычно свободно, но в этом было что‑то успокаивающее.
Я вышла из ванной и медленно направилась вниз. Каждый шаг отдавался в голове глухим эхом, словно я шла по дну глубокого колодца. Оглядываясь вокруг, я понимала: мир будто потерял краски с уходом мамы.
Всё выглядело… неправильным.
Гостиная, где мы с ней часами разговаривали, смеялись, строили планы — теперь казалась пустой и чужой. Диван, на котором она любила читать по вечерам, выглядел так, будто его тоже покинули. На столе всё ещё стоял её любимый чайный сервиз — крошечные чашки с изящным узором, которые она доставала только для особых случаев. Сейчас они казались неуместными, как реликвии из другой эпохи.
На кухне пахло кофе — значит, Эмма снова приходила. Я подошла к столу и увидела тарелку с тостами, накрытую салфеткой. Рядом — записка:
«Алиса, пожалуйста, хоть немного поешь. Я знаю, что это трудно. Но ты не одна. Я рядом. Всегда».
Буквы расплывались перед глазами, но я заставила себя прочитать до конца. В горле встал ком, но на этот раз не от отчаяния — от чего‑то другого. От тепла. От осознания, что кто‑то всё ещё верит в меня, даже когда я сама в себя не верю.
Я села за стол, взяла кусочек тоста. Он был мягким, слегка поджаренным, с тонким ароматом мёда. Я откусила крошечный кусочек, медленно прожевала. Вкус почти не ощущался, но это было неважно. Важно было то, что я делала что‑то. Что я пыталась.
Из окна пробивался тусклый свет — день выдался пасмурным. Небо затянуло серой пеленой, и даже деревья во дворе казались притихшими, будто разделяли мою скорбь. Ветви слегка покачивались от ветра, словно беззвучно кивали в такт моим мыслям. Я прижалась лбом к холодному стеклу, закрыла глаза. Поверхность была ледяной, и это ощущение немного отрезвляло, возвращало в реальность.
— Мама… — прошептала я, и голос дрогнул. — Я не знаю, как дальше.
Тишина. Только стук сердца, слишком громкий, слишком настойчивый. Он отдавался в ушах, будто отсчитывал секунды моего бездействия.
— Ты наконец‑то спустилась, пельмешка.
Я посмотрела в сторону, откуда донёсся голос Криса. В его взгляде не было ни капли презрения, как раньше. Только скорбь и понимание. Он подошёл и сел напротив меня. Его движения были неторопливыми, почти осторожными, словно он боялся спугнуть меня, как дикого зверька.
— Крис…
— Совсем забила на себя, — он говорил тихо и ласково, что меня очень удивило. — Твоя подруга приходила сегодня. Она каждый день приходит и готовит для тебя на случай, если ты решишь спуститься. — Он аккуратно поправил упавшую прядь моих волос. Его пальцы на мгновение задержались у моего виска, и это прикосновение было таким тёплым, таким… родным.
— Как… Господин Август? — К горлу подкатился мерзкий ком, было желание снова расплакаться.