Смогу дышать.
Смогу идти.
Смогу жить.
Даже если это будет медленно. Даже если будет больно.
Даже если это будет медленно. Даже если будет больно.
Мы с парнями поели. Эндрю, оказывается, вкусно готовит… Я старалась сосредоточиться на вкусе еды — на нежной текстуре омлета, на лёгкой кислинке помидоров, на хрусте свежего хлеба. Каждый кусочек требовал усилий, но я делала это. Для себя. Для них.
После завтрака Крис включил музыку — какую‑то попсу, бодрую и ненавязчивую. Звуки заполнили кухню, словно лёгкий ветерок, разгоняющий тяжёлые тучи. Мелодия была знакомой — что‑то из топ‑чартов прошлого года, с ритмичным битом и простым, но цепляющим припевом. Я невольно поймала себя на том, что прислушиваюсь, пытаюсь уловить слова.
Крис прислонился к столешнице, скрестив руки на груди. Он покачивал головой в такт музыке, и в его глазах мелькали отблески чего‑то тёплого, почти беззаботного. Эндрю, сидя напротив, лениво постукивал пальцами по столу, будто подыгрывая невидимому барабану.
— Нравится? — спросил Крис, заметив, что я прислушиваюсь.
Я кивнула, слегка улыбнувшись:
— Знакомая мелодия. Не могу вспомнить, кто поёт.
— И не надо, — махнул рукой Крис. — Просто слушай. Музыка ведь не для того, чтобы знать, кто её написал. Она для того, чтобы чувствовать.
Эндрю хмыкнул:
— Ты сегодня философ, смотрю.
— А почему бы и нет? — Крис пожал плечами. — Когда ещё философствовать, если не в такой день?
Я перевела взгляд с одного на другого. Их непринуждённость, лёгкость в голосе — всё это будто растворяло тяжесть, которая так долго давила на плечи. Я глубоко вдохнула, позволяя звукам проникнуть глубже, заполнить пустоты внутри.
Заиграла знакомая мелодия. Сначала тихо, почти несмело, я стала подпевать словам. Голос дрожал, то и дело срывался, но я продолжала. Слова песни будто пробирались сквозь слои боли, обнажая что‑то живое, почти забытое.
Солнце, говорят, светит всем одинаково,
Но будто бы лучей не хватает лишь на тебя…
Крис замер, внимательно глядя на меня. В его глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти трепетное. Эндрю откинулся на стуле, скрестив руки на груди, но его пальцы невольно отбивали ритм по предплечью — он слушал, впитывал каждое слово.
Где же этот Бог? Ты смотришь в оконце,
И вдруг на тебя выходит солнце…
Мой голос окреп. Я уже не просто произносила слова — я проживала их. В груди что‑то сжималось и разжималось в такт музыке, будто сердце наконец‑то нашло нужный ритм.
Говорит тебе: «Смотри, не сдавайся,
Докажи себе, что можешь иначе.
Что не убивает — делает сильнее.
Милая, пришло твоё светлое время…
Когда песня подошла к концу, в кухне повисла тишина. Не неловкая, не гнетущая — тёплая, наполненная чем‑то неуловимым. Я опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает румянец.
— Ты… красиво поёшь, — тихо сказал Крис, будто боясь разрушить момент. — Я и не знал.
Эндрю кивнул, не отрывая взгляда:
Я сглотнула, пытаясь подобрать слова. В горле всё ещё стоял ком, но теперь он был другим — не от боли, а от чего‑то, что я давно не позволяла себе чувствовать.
— Эта песня… она как будто про меня, — прошептала я. — Про то, как кажется, что света нет, а потом он вдруг появляется. Даже если совсем чуть‑чуть.
Крис встал, подошёл ко мне и осторожно положил руку на плечо. Его прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась твёрдость — обещание, что он не уйдёт.
— Свет всегда есть, — сказал он. — Просто иногда нужно время, чтобы его разглядеть.
Эндрю улыбнулся — не насмешливо, как раньше, а по‑настоящему, с теплом в глазах:
— И мы поможем тебе его увидеть. Каждый день. Каждую минуту.
Я закрыла глаза, вдыхая аромат свежезаваренного кофе и едва уловимый запах цветов которые стояли в вазе. Музыка всё ещё звучала внутри меня, как эхо, как напоминание: даже в самой тёмной ночи наступает рассвет.
И, возможно, этот рассвет уже начался.
****
На Вашингтон опустился вечер, зажглись уличные фонари, а в соседних домах вспыхнули разноцветные гирлянды — словно тысячи крошечных звёзд спустились на землю. В окнах мелькали тёплые огни, отражаясь в едва наметившейся изморози на стёклах. И, наверное, лишь наш дом до сих пор оставался не украшенным. Если бы мама была жива, мы бы уже сегодня начали наряжать его — развешивать венки, расставлять свечи, пристраивать фигурки ангелов на подоконники… Но она не дожила всего неделю до своего любимого праздника.
Я стояла у окна, обхватив себя руками, и в голове проносились воспоминания — яркие, почти осязаемые. Вот мы с мамой выбираем ёлку на рынке, смеясь над тем, как она упорно наклоняется вправо; вот вместе развешиваем старые игрушки, споря, куда лучше повесить серебряную звезду; вот готовим имбирные пряники, перепачканные мукой и сахарной пудрой. А сейчас… сейчас тишина в доме казалась особенно густой, будто впитывала в себя все невысказанные слова.