За окном послышался шум подъезжающей машины. Я пригляделась: из тёмного седана вышли господин Август и Кевин. Господин Август выглядел ещё более измождённым, чем обычно — под глазами залегли глубокие тени, плечи были чуть опущены, словно он нёс на них невидимую ношу. Входная дверь открылась, и я вышла в прихожую, стараясь улыбнуться как можно теплее:
— Добрый вечер, господин Август. Добрый вечер, Кевин.
Господин Август поднял взгляд, и его глаза расширились от удивления.
— Принцесса… — прошептал он, и в этом слове было столько невысказанной боли, что у меня сжалось сердце.
В его взгляде больше не было того внутреннего огня, который я помнила — только усталость и потерянность. Но я понимала его, как никто другой. Молча подошла и обняла его, крепко-крепко, вложив в это объятие всё, что не могла выразить словами. Он замер на мгновение, а потом прижал меня к себе, уткнувшись в макушку.
— Прости меня, милая… Я не смог… — его голос дрогнул.
— Это не ваша вина. Сейчас мы должны быть вместе… Думаю, она бы была рада, — ответила я, чувствуя, как собственный голос предательски вздрагивает.
Господин Август отстранился, взял мои руки в свои — тёплые, чуть шершавые — и посмотрел прямо в глаза.
— Алиса… За эти полгода, что ты живёшь в моём доме, ты стала мне как дочь. Я тебя никогда не оставлю, слышишь? — он слабо улыбнулся, и эта улыбка, робкая, но искренняя, согрела меня сильнее, чем любой камин.
— А вы мне стали как отец… Спасибо вам, — прошептала я, и на глазах навернулись слёзы, но уже не такие горькие.
Господин Август нежно поцеловал меня в лоб, и в этот момент за спиной раздался насмешливый голос:
— Ужас, а нас не целуешь так, отец?
Мы обернулись. В дверях стояли Крис и Эндрю — оба в тёплых свитерах, с лёгким румянцем на щеках от уличного холода. Крис ухмылялся, но в его глазах не было привычной язвительности, только мягкая ирония. Эндрю просто смотрел на нас, и в его взгляде читалось что-то новое — тёплое, почти нежное.
— Перебьётесь, — бросил господин Август, и все рассмеялись — легко, непринуждённо, как давно не смеялись.
— Как насчёт того, чтобы отпраздновать Рождество?.. Мы с мамой всегда его отмечали, — тихо сказала я, оглядывая их всех.
Господин Август кивнул, повернулся к сыновьям:
— Крис, Эндрю, доставайте ёлку.
Крис и Эндрю переглянулись, и на их лицах промелькнула едва заметная улыбка — не насмешливая, как прежде, а тёплая, почти робкая.
— Ёлку, говорите? — протянул Крис, засучивая рукава. — Ну, раз приказ от самого главы семейства…
— Без твоих комментариев обойдёмся, — мягко парировал господин Август, но в его глазах уже мелькнул прежний, чуть ироничный огонёк.
Мы дружно направились в кладовку. Ёлка оказалась именно такой, какой её описывала мама: пушистая, с густыми ветками, будто сошедшая с винтажной рождественской открытки. Пока мы вытаскивали её, я невольно вдохнула — и уловила слабый, но узнаваемый аромат хвои. Он ударил в сердце, напомнив о вечерах, когда мама, смеясь, говорила: «Вот увидишь, эта ёлка будет самой красивой!»
— Ну что, за работу? — спросил Кевин, доставая коробку с украшениями.
Коробка была старой, с потёртыми углами, но внутри лежали сокровища — настоящие, не игрушечные. Стеклянные шары с инеем, крошечные ангелы с позолоченными крыльями, разноцветные сосульки, переливающиеся, как драгоценные камни. Среди них я нашла вязаный сапожок, который мама сделала своими руками. Он был немного потрёпанным, но всё таким же уютным — с вышитой звёздочкой и пушистой каймой. Она всегда вешала его на самое видное место — «для удачи», как она говорила.
— Давайте начнём с гирлянд, — предложила я, доставая мерцающие огоньки. Они были не новые — некоторые лампочки чуть подрагивали, но от этого казались ещё более живыми, будто подмигивали нам.
Крис взял одну из веток, осторожно расправил её.
— Никогда не думал, что буду наряжать ёлку всерьёз… — пробормотал он, но в голосе не было привычной иронии.
— А придётся, — усмехнулся Эндрю, протягивая ему первый шар. — Иначе как мы докажем, что можем быть… ну, не совсем безнадёжными?
Мы работали молча, но это молчание больше не давило. Оно было наполнено воспоминаниями, теплом, общей болью и общей решимостью. Гирлянды зажглись первыми — мягкие, тёплые огоньки озарили комнату, и вдруг всё стало чуть менее мрачным. Свет отразился в стеклянных шарах, рассыпаясь по стенам причудливыми бликами, а запах хвои стал сильнее, заполняя пространство.