- Кто-то долго возмущался тем, что я не могу приготовить оружие своими руками... А вот ты, вообще ГОТОВИТЬ умеешь?
- В смысле?
- В самом низменном смысле пожрать!
- А ты психолог! - она беззвучно рассмеялась, правда, когда я в наплевательских выражениях определил свое отношение к Профилактическому Институту Здравоохранения, где путевки на промывку мозгов к психиатрам как раз и выдавались штатными психологами Службы Безбедности, почему-то вновь напряглась.
Но - ненадолго:
- Что ж, готовить, так готовить; кое-что я, наверное, смогу сообразить.
Так и вышло, что время до сумерек мы провели за легким обедом, переходящим в ужин.
А пока мы так сидели, на Драйбурге наступили сумерки. Это было не то, что на Земле я назвал бы прозрачными синими и романтичными вечерами, мощность реактора под самым куполом биозоны настолько уменьшилась, что эти сумерки можно было назвать таинственными и сиреневыми. Здесь, в отличие от Земли, тени были коротки: реактор просто затухал, а гонять его по 'небосводу' под Куполом в свое время сочли энергетически несообразным и он висел прямо над городом. В шахтах у границ биозоны тени теоретически должны были быть длиннющими, но какие в шахтах тени?
Перед выходом я похватал свои фотоаппараты и кинокамеры, благо, при современной страсти промышленников к миниатюризации, они все вполне помещались в одном из карманов шахтерской спецовки, даже отмахнулся от Алекс, когда она с обоснованной строгостью то ли посоветовала, то ли посетовала, мол, «не стоило бы тебе их брать».
- Ерунда, кто и заметит-то? - бодро отверг я её нехорошие предчувствия.
Но сделал это напрасно. Потому что кое-что заметила именно она, уже перед выходом осматривая квартиру:
- Послушай, а где вся твоя одежда? - нахмурила она свои брови, - раз, оказывается, твои камеры здесь, то...
- Не задумывайся только над этим. Пошли!
И мы вышли в сиреневые сумерки, уже, в полном соответствии со спектральными законами, сменявшиеся фиолетовыми фазанами припоздавшего темного вечера.
Что и говорить, рассчитано всё у нас было верно! В сумерках было бы действительно куда удобнее передраться из одного враждующего муниципального сектора в сопредельный. Если бы сумерки эти не озаряли зарева пожаров - от вспышек плазмы, от светящегося раскаленного камня, - а небеса то и дело не перечеркивали лучи лазеров средней мощности.
Словом, временами бывало светлее, чем днем. Зато вслед за вспышками возникала непроглядная - можно надеяться, что и для тех, кто высматривал НАС, - темнота. А локальные пожары создавали тени, об отсутствии которых я так легкомысленно и ностальгически грустил часом раньше, те самые тени, которые так хорошо скрывают перебежчиков. И, да, наверное, многие здесь могли счесть нас дезертирами Свободы. Но и дезертиров тени эти тоже скрывали неплохо.
Так что можно с уверенностью утверждать, что мы добрались до самой границы сектора почти без препятствий. Пару раз нас останавливали патрули, парни в которых вели себя не то, чтоб фривольно, но как-то уж слишком свободно. Нарукавные повязки их не останавливали, они справедливо полагали, что священную красную тряпочку на рукав может свободно нацепить любой, а отсутствие у нас оружия, как и следовало ожидать, возбуждало их и даже распаляло. И только таинственный «пропуск на два лица», который я предъявлял, кивая на Алекс и уверяя, что я не Янус, заставлял их быстренько стихать и убираться в анус.
- Нам еще повезло, что это только первый день, - прошептала мне в один из таких моментов Алекс.
- Почему же это?
- Ну как же, - принялась объяснять она мне, словно школьная учительница (очень красивая и молоденькая) великояйцевому старшекласснику, - дух вседозволенности еще не распространился, не выявился нигилистическо-анархический уклон...
- Какие слова ты знаешь! - восхитился я, - сама митинговать сможешь.
- Нет, у меня найдется более серьезное занятие. А слова эти...Ну, если совсем проще, они обозначают отсутствие пьяных банд, которые наплевали бы и на пропуск даже и от такого уважаемого лица.
- Ты его что, знаешь? Кто это? Знаешь?
- Ну, конечно... Вот послушай, что орут, негодяи, это уже наверняка банда! - опять ушла она от ответа на вопрос, заставив прислушаться к разухабистой песне, доносившейся от марширующих по соседней улице красноповязочников.
Только что, между прочим, они, довольно стройно, пели мою «Воинскую песнь либертиста» или как там я её в запале назвал? - Неважно! Авторскую гордость этот факт всё равно согрел почти до кипения. Хорошо, что до не испарения. Зато теперь они горланили нечто гораздо менее возвышенное, жертвенное и одухотворенное: