- А самое главное вы и не углядели, - проговорил вдруг мер, увидев направлявшегося ко мне чернявого Мак-Аревича.
- К отлету готов, сэр!
- Дайте мэру закончить, Гордон, - поморщился Хил.
- Самое главное, что ведь и не разрешать людям стрелять друг в друга тоже, знаете, признак НЕ-СВОБОДЫ, неволи, порабощения, пусть стреляют. Но только тогда, когда мы подготовлены, когда готовы и медики. А что еще важнее, вы ведь, юноша, прибыли к нам незадолго до Игр , вот и не поняли, что всё остальное время-то, четыре года от Игр до Игр, мы живем здесь почти в утопической гармонии.
- Да что вы говорите? - усомнился я
- Да-с, только скучновато, в гармонии-то. Еще древние мудрецы заметили. Ведь недаром же и Платон и Фихте тевтонский, заметили, что подлинно гармоничному обществу будет недоставать... чего? А именно конфликтов, в которых приобретает новый опыт и мужает дух человеческий. И уж конечно, гармония совсем не совместима со свободой, самую гармоничную полицию для своего гармоничного государства придумал тот же Фихте... Ну, полно хило-софию, то бишь слабое наше мудрствование тут дальше разводить! Вам ведь на корабль пора?
Я кивком попрощался с Алекс - поцеловать в хотя бы щечку ЭТОГО специального агента я, в присутствии стольких чинов так и не решился, пожал руку мэру и уже направился было вслед за Гордоном Мак-Аревичем, как Хил вдруг прижал мой палец к какой-то сканирующей штуке.
- Это зачем? - дернулся я.
- Проставлю, для порядка, на подписку об умолчании...
[A1]На самом деле, девиз НАТО ))
ЭПИЛОГ
ЭПИЛОГ
Межпланетная капсула, ведомая Гордоном Мак-Аревичем, вылетела из-под земли уже далеко за пределами Драйбургской биозоны, удалявшаяся от нас безжизненная поверхность ярко-фиолетового цвета была усеяна фосфоресцирующими скалами, между которых клубились зеленоватые, в лучах восходившего изумрудного солнца, ядовитые испарения.
Вскоре в смотровом стекле замерцали бортовые огни супертранспорта «Замрия», которых я уж и не надеялся увидеть.
Надо сказать, что безбедники в последний момент крупно прокололись. Со мной. И со всей этой секретностью. Конечно, на «Замрии» уже ходили самые невероятные сплетни насчет моего - опоздания? - Исчезновения? А тут еще меня с шиком доставили в самый последний момент перед стартом на Землю. Причем доставили-то с шиком, но, из-за цейтнота, не потрудились ни помыть, ни снабдить другой одеждой, взамен прослужившие мне все два дня Игр «специальной шахтерской», ни даже снабдить какой-либо легендой насчет моего экзотического вида, вызвавшего, конечно же, полнейший экстаз среди мечтающих о приключениях респектабельных туристах с супертранспорта. А Гордон понял это, только когда уже завел меня в салон первого класса. Он и так-то был, что называется, незаметным человеком, каких только и держат в Службе Безбедности, но даже незаметный человек не может мгновенно стать невидимым и неосязаемым, когда к его колоритному спутнику бросятся благополучные туристы с расспросами и поздравлениями. И я решил его выручить:
- Начальник контрольной службы хромовой шахты номер двести, господин Гордон Мак-Аревич, спас меня из-под случайного на Драйбургских разработках сто девятого обвала, поздравьте нас еще раз!
После того как я ему кинул такую палку... выручалку, Мак-Аревич позеленел и выдержав многоминутный шквал поздравлений и пожеланий благ лично ему и «его спасающей службе», быстро ретировался на Драйбург. Гы, воображаю, на скольких туристических видео-фото-камерах был запечатлен его светлый образ, причем, в виду сенсационности происходящего, сразу же ушедший в сеть. Хоть одному безбеднику карьеру испортил! Нет-нет, что вы, не специально! – Это Хил виноват, не придумал подчиненному легенды!
Я даже выдержал импровизированный банкет в собственную честь.
А потом супертранспорт стартовал. А я начал грустить об оставленной странной девушке Алекс... Об идельности изгибов её тела, таких незаметных под повседневной одеждой, о серых глазах, таивших уникальную возможность менять цвет, как камни-александриты… Охватившая меня светлая печаль способствовала моим несбыточным мечтам…Хотя, ничто не вечно...
- Вам было страшно? - спросила меня отбившаяся от толстых родителей стройненькая семнадцатилетняя брюнеточка, с огромными, светящимися восторгом и преклонением перед героем её жизни, зеленущими глазами.