И только после этого, спустя почти две минуты — звенящая тишина.
Берсерк развернул Санька к себе и отпустил.
Сунул в карман куртки отнятый у Санька пистолет.
Куртка на Воине Силы была самая обычная, из серой шерсти, плечо и рукав припорошены бетонной пылью. Вспороть или пробить такую — одно движение. Исключительно мирный вид, если, конечно, не считать самого Берсерка внутри.
Санек ощутил, как потяжелели закрепленные на предплечьях ножи.
Берсерк ухмыльнулся уголком рта. Он знал о ножах и это его не напрягало.
— Ну здорово, химера. Рад меня видеть?
Голос у Воина Силы под стать внешности. Примерно так звучит движок мощного спортивного авто, если легонько тронуть педальку.
— Да не особо, — честно признался Санек.
Берсерк подошел к выбитому окну, смахнул ладонью с подоконника битое стекло, что с его ростом было нетрудно, потом легко толкнулся от асфальта и оказался сидящим на раме. Вернее, на подоконнике за ней.
Штаны и обувь на нем были подстать куртке. Джинсы и кроссовки. И то и другое — размера оверсайз, само собой.
— Присядь, — Берсерк похлопал по раме рядом с собой. — Не бойся. Твоего дружка не минусовали. Дали уйти. Рад?
— До усрачки.
Санек ухватился за край, запрыгнул и уселся рядом с Берсерком.
В ухе у Воина Силы Санек заметил крохотный белый наушник.
От Берсерка пахло кожей и хорошим вискарем. И это смущало больше, чем мирная одежда. Так не должно пахнуть от того, кто только что был в бою. Хотя это для Санька — бой. А для Берсерка стрельба из пулеметов и гранатометов прямо в городе, очень может быть, что-то вроде разминки перед обедом.
— Мне велели за тобой присмотреть, — доверительно сообщил Берсерк, обнимая Санька тяжелой, как гриф штанги, рукой. — Проследить, помочь, если требуется, втереться в доверие и забрать у тебя кое-что, тебе, как полагают, лишнее. Например, это, — Берсерк ткнул пальцем в артефакт-татушку. — И ту штуковину, которую тебе подарил Локи. Шлем у тебя дома на Свободе? — уточнил Берсерк.
— Да.
Санек не видел смысла врать.
— Ты же сам мне его передал, — напомнил он.
— Меня попросили, я передал. Теперь меня просят его забрать.
— Забрать? — уточнил Санек. — Не вернуть?
— В корень смотришь, малыш, — одобрил Берсерк. — Меня особо предупредили: Локи в известность ставить не надо. И это, кстати, легко. Просто зайдем в Игру и ты мне его отдашь. А вот с этой бякой, — Берсерк показал на татушку-мозг, — Все будет сложнее. Ты, малыш, ухитрился поднять его до четвертого. Даже не представляю, как тебе это удалось, и в какую жесть надо запихнуть двойку, чтобы сбросить все базовые запреты Игровой Зоны.
В отличие от Берсерка, Санек знал. Он даже знал, как эта «жесть» называется. И отметил для себя: гадать, почему он оказался в Муравейнике, бесполезно. Нет, гадать можно, но бесперспективно. Слишком много вариантов, причем все — рабочие.
— … Но ты мало того что поднял его, — продолжал Берсерк, — так еще и к себе привязал. Чтобы его открепить и извлечь, понадобится тончайшая работа. Однако та, кто меня послал, должна справиться. Как раз по ее профилю задача.
— Заберешь шлем, вырежешь артефакт, который мне, если ты не в курсе, эксперт четвертого уровня подарил. А что потом?
— Верный вопрос, — Берсерк потер правой рукой массивный подбородок, помолчал.
Какой же он все-таки огромный.
— Потом мне велено сопроводить тебя в Муспельхейм. Знаешь, что это?
— Не знаю, но догадываюсь.
Согласно легенде — место обитания огненных великанов. И кем бы они ни были, ничего хорошего там Санька не ждет.
— Тебя же не пускают в Игровую Зону, — напомнил Санек.
— Для такого случая блок будет снят, — сказал Берсерк. Временно или навсегда, не уточняли. А еще обещали подумать о полной разблокировке всех способностей. — Берсерк убрал руку с плеча Санька, сжал и разжал огромный кулак. Саньку показалось, что широченная ладонь подсвечена изнутри. Как будто с той стороны фонарик приставили. — Представляешь, маленькая химера, меня могут простить. Вернуть силу, позволить сражаться, позволить видеть ту, о которой таким, как мы, разрешается только мечтать. Как оказалось.
И умолк. На этот раз надолго. Минут на пять.
Санек ждал. А куда деться?
— А что с моими родителями? — нарушил он молчание, когда ждать стало невмоготу.
— А что сказано в Библии, — Берсерк усмехнулся. — «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестёр, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную». Что, удивлен? Матушка моя воцерковленная была. И меня с собой таскала, пока могла.