Тот, конечно, хольда урезонит. И справедливо. Потому что Санек — гость, причем почетный. Наехать на такого — прямо оскобить хозяина. И богов заодно, поскольку именно боги контролируют исполнение законов гостеприимства.
Но позволить Кетильфасту разрулить конфликт неправильно уже для самого Санька. Подавляющее большинство бойцов, теснящихся сейчас за длинным столом, видят его впервые. И если то, что они видят, не будет соответствовать легенде, это неправильно. Что это за герой, который упускает возможность погеройствовать?
Тем более что Санек совсем не против был поразмяться и оценить в реальном бою свою новые возможности.
Поэтому Санек поднялся, отер тыльной стороной ладони рот произнес веско:
— Я молчал потому, что Торд Сниллинг — мой друг и брат по оружию.
Тут Санек оглядел сидящих за столом хирдманов, отдельно задержав взгляд на тех, с кем делил палубу драккара и бревна плота, не исключив и бывших дикарей, а потом спокойно продолжил:
— А еще я помню, что в отличие от многих, Торд-скальд испил мед поэзии и теперь его устами говорят боги. Потому, когда говорит Торд, я молчу и слушаю, потому что полагаю достоинством не наличие у меня языка, а умение использовать его вовремя. Может поэтому у меня есть не только язык, но и удача. А у тебя, хирдман, я вижу, только язык и дурное воспитание. Однако из уважения к нашему ярлу, — вежливый кивок в сторону Кетильфаста, — К этому дому и столу, за которым я сидел еще дренгом, все-таки готов тебя выслушать. Говори, хирдман, что хотел, а потом и иди на свое место и не мешай больше уважаемым людям. Иди и используй свой рот для того, чтобы есть, хирдман. Думаю, что с этим ты справишься!
И сел на место, продемонстрировав всем, что, по его мнению, разговор закончен.
Народу понравилось. Зашла людям шутка.
А вот громиле ирония Санька не зашла совершенно. Еще бы. И простым хирдманом обозвали, и к неуважаемым причислили, и одернули, как собачонку. «Место!»
А ведь совсем недавно был Наддад вождем. Пусть и морским был, но ярлом.
Дураки редко становятся ярлами. Разве что по наследству и ненадолго. И Наддад немедленно доказал, что его попытка спровоцировать Санька — не только следствие выпитого, но и осмысленное желание самоутвердиться за счет непонятного паренька в таком красивом золотом шлеме, который куда лучше будет смотреться на таком, как он, Наддад.
Бывший ярл не стал орать и возмущаться. Он взял себя в руки и теперь суров и спокоен. Как минимум внешне.
— Мне безразлично, что думаешь ты, безусый, — неторопливо, тщательно выговаривая слова, произнес Наддад. — Куда важнее, что думаю я. А я думаю, что ты — щенок, возомнивший себя волкодавом и верящий, что золотой горшок на голове делает тебя грозным. И я готов доказать это, если ты не струсишь.
— Наддад! — рявкнул Кетильфаст. — Ты в моем доме и за моим столом! Сандар — мой гость и мой друг! Ты смеешь ему угрожать?
Наддад только ослкабился. Молча. А Санек снова встал.
— Прости, ярл, — произнес он. — Я не хочу омрачать наш праздник сварой между теми, кто вскоре будут стоять щит к щиту.
В пиршественном зале повисла тишина. Напряженная, наэлектизованная.
Санек был уверен: большинство восприняло сказанное однозначно: он пытается уклониться от драки. Пытается это сделать, при этом сохранив лицо. В какой-то мере.
Санек дал напряжению созреть и за мгновение до взрыва, продолжил тем же ровным тоном:
— … Да, не хотел портить праздник и я, пожалуй, позволил тебе, ярл, приструнить своего дурно воспитанного хирдмана. Я бы поступил так… Будь я все еще тем дренгом, которого ты когда-то учил владеть мечом…
Не совсем правда, но прозвучало неплохо:
— … Будь я дренгом, я бы, пожалуй, сделал вид, что не услышал облыжные речи этого хирдмана…
Застолье тут же оживилось, зашумело. До народа дошло: будет, будет драка!
Санек поднял руку, призывая к молчанию, и все тут же стихли.
Эти люди ценили умение говорить не меньше, чем навыки убийцы. И готовы были внимательно слушать. Особенно если впереди — кровавое шоу.
— Однако и этот дурно воспитанный хирдман, как там тебя, Нидада? Он кое-в-чем прав. (Экс-ярл побагровел еще больше, но все же сдержался) Если я не покажу людям, что я и есть тот, о ком спел Торд-скальд, это будет неуважением к его таланту. А значит — неуважением к богам, которые одарили его медом сплетать слова, а меня — тем, что ты, Нидада, назвал золотым горшком. Поэтому прости меня, Кетильфаст-ярл, но мне придется вложить немного ума в косматую голову твоего хирдмана Нидады…
— Мое имя Наддад!!! — заорал, не выдержав, экс-ярл.