Напротив, уложив невесомые ноги на бедра Санька и откинувшись спиной на надувную подушку, со стаканом мятного коктейля в руке, расслабленная и размякшая, плавала Алена. Она почти не двигалась. Длинные пряди мокрых потемневших волос, облепили прямые обнаженные плечи и растеклись по водной поверхности, едва шевелясь в восходящем снизу потоке.
Санек глядел на девушку без вожделения. Просто любовался. Между ними, поднимаясь на пару сантиметров над водой, плавал столик со хрустальным снифтером, на треть наполненным двадцатилетним Реми Мартен.
Время от времени Санек подносил его к губам, чтобы вдохнуть рассыпающийся на множество оттенков аромат и ощутить на языке послевкусие.
Двери из ванной на галерею были открыты. Снизу поднимался ненавязчивый микс легкой классики, собранный Аленой. Еще одна нота в восхитительной музыке тишины и уединения.
За последние полчаса они не произнесли ни слова. Покачивались в теплой живой воде, массируемые тугими струями, расслабившиеся, слегка пьяные, почти счастливые. Дышали воздухом «тропики-утро», сгенерированным игровой кондишн-системой, время от времени как бы случайно прикасаясь друг к другу. Та высшая интимность, когда касание не часть любовной игры, не намек на большее, а лишь способ почувствовать: ты рядом.
То был подарок. Целые сутки только вдвоем. Без дел, без проблем, без экстрима. Много есть и пить разного, благо, продвинутые организмы утилизировали все лишнее. Болтать о неважном, танцевать, любить друг друга, валяться на полу, на подушках, под смешной сериал. Смотреть в обнимку трехмерный спектакль «Сон в летнюю ночь», поставленный в каком-то лондонском театре, и законсервированный игровыми приблудами, чтобы потом быть воспроизведенным ими же со стопроцентным эффектом присутствия. Стопроцентным, это когда твое ложе висит над оркестровой ямой, а актеры по большей части обращаются прямо к тебе.
О планах не говорили, об Игре не говорили вообще.
Обменивались ленивыми репликами, выбирая еду, напитки, подходящий аромат или музыку. Стремительный поток мыслей, бушевавший в сознании Санька все эти дни, стал похож на теплую воду джакузи: растекся зеркальной гладью, а если всплескивал вдруг локальным анализом, то касался только таких приятных вещей, как удивительная нежность внутренней поверхности Алениных бедер.
Это было необходимо. Это было важно. Для полного раскрытия новые возможности требовали паузы. Перезагрузки. Некие процессы возникали сейчас где-то за пределами осмысляемых Саньком потоков. Что-то менялось, выстраивалось, обновлялось или стиралось за ненадобностью.
Перестраивалось все, не только мозг, но и тело. Потому сегодня страсть их не была бурной.
Что не мешало ей быть чувственной.
Санек осознавал себя сбросившей панцирь рептилией. Очень скоро та обзаведется новым, более надежным и прочным, но пока шкурка без панциря нежна, чувствительна и уязвима. И в этой уязвимости тоже был свой особенный кайф, который назывался — доверие.
С Аленой тоже что-то происходило. Не на телесном уровне. С телом у нее и так все было замечательно. Игра умела реализовывать желания, пусть и делала это по-своему. Алена желала стать красивой, а стала прекрасной. Гармония разрушается мелочами, ими же творится. Чуть выше переносица, чуть уже талия. Пальцы ровнее и длиннее на каких-то полсантиметра. Тоньше щиколотки, на тон белее зубы. Санек помнил, какой Алена была. Они оставались похожи: та и эта. Как сестры, одна из которых выросла простушкой, а другая принцессой. Но не только во внешнем состояло чудо. У всех девушек-игроков, если они того желали, со временем внешность становилась безупречной. С точки зрения одной лишь телесной красоты Любка Белая точно была не хуже Аленки. По-настоящему прекрасной подругу Санька делала не внешность. Такой ее делала любовь, которую Санек видел и чувствовал в каждом ее взгляде, прикосновении, слове.
У Любки сверкали глаза, когда она смотрела на Санька.
У Алены глаза сияли.
Запрокинув голову, Санек видел их вместе в зеркальном, чуть запотевшем несмотря на обдув, зеркальном потолке ванной комнаты. Рядом с Саньком Аленка, несмотря на безупречное сложение фехтовальщицы и гимнастки, казалась трогательно хрупкой. Правда, впечатление это создавалось не столько из-за Аленки, сколько из-за самого Санька, которого Игра тоже радикально изменила, выковав из паренька с неплохим прессом и грацией паркурщика, сурового бойца со стальными мускулами и льдистыми глазами хёвдинга.