В прошлой жизни у меня никогда не было тяги к высоте. Но здесь же я уже на третий день в академии нашла дорогу сначала на крышу, а потом и на академический чердак. Почему-то мне становилось легче на душе, когда я смотрела в небеса чужого, неласкового ко мне мира, рассказывала им о своих неудачах.
На крыше было здорово, но дул очень сильный ветер. И порой я опасалась упасть с нее, хоть крыша и была плоской. Этакая вертолетная площадка. И на кого только рассчитана? Чердак же… Я приходила на него две недели подряд по вечерам, и всегда он был в моем единоличном распоряжении. Единственный раз, когда я прибежала сюда днем, задыхаясь от обиды на преподавателя и вселенской несправедливости, я напоролась на Аргайла…
После встречи с однокурсником на чердаке и всего, что за этой встречей последовало, я дала себе зарок, что больше туда ни ногой. Но… когда вечером, после почти получаса безуспешных попыток зажечь свет, я сломя голову помчалась на крышу, чтобы пожаловаться небу на очередную неудачу, обнаружилось, что на улице идет дождь. На крыше делать было нечего. И я решилась снова сунуться на чердак.
В чердачном помещении было уже практически темно. Мягко ступая по пыльным доскам пола, я едва ли не на ощупь пробралась к окну, привычным жестом распахнула его и с тоской посмотрела на затянутое тучами хмурое небо.
— Даже ты сегодня против меня, — сорвалось само собой с губ.
В ответ протестующе зашумел ветер, чем-то грохоча возле слухового окна. Собрал пригоршню холодных капель и швырнул мне в лицо. Словно говорил мне, что я неблагодарная и не ценю подаренный мне судьбой второй шанс.
Неожиданно мне остро, до истерики захотелось поговорить хотя бы с ветром. Пожаловаться ему на несправедливость судьбы. Да и просто пожаловаться. И я тихонько всхлипнула, размазывая ладонью по лицу дождевую влагу пополам с первыми слезами:
— Хорошо тебе! Ты свободен! Не нравится здесь — полетишь в другое место. Будешь там заигрывать с листвой и льстить луне! А мне деваться некуда: ни денег, ни дома, ни родни, ни даже документов и работы! Да, блин! Я даже свет в комнате в общежития не могу зажечь, потому что не понимаю, как это работает! А объяснить некому. «Здесь нет прислуги для иномирян!» — горько передразнила я всю ту же Айрину. И ненадолго замолчала, глотая злые, горькие слезы.
Переждав истерический всплеск, я неожиданно ощутила, как стало немного легче. Нет, в этот раз я не разрыдалась до катания по полу и диких завываний баньши, как со мной однажды было на этом самом чердаке после того, как осознала, что помогать мне здесь никто не собирается. Но из души словно ушла вся боль и обида. Я как будто очистилась от них. И это было непонятно.
Прерывисто вздохнув, я подняла голову к темному небу, по которому ветер гнал ошметки черных туч. Дождь снаружи забарабанил с утроенной силой, забрасывая на чердак дождевые капли уже не пригоршнями, а целыми ковшами. Окно пришлось закрыть. Нащупывая в темноте задвижку, я горько вздохнула:
— Забрал бы ты меня с собой! Хоть раз полетать! Пусть и последний раз в жизни!..
И я оказалась совершенно не готова к тому, что темнота чердачного помещения вдруг хмыкнет голосом Аргайла:
— Впервые вижу человечку, мечтающую о полете. Ты ненормальная, ты это знаешь?
Я отшатнулась от неожиданности, коротко и хрипло вскрикнула. Не столько от понимания, что у моих жалоб небу оказался свидетель, сколько от того, что в темноте за что-то зацепилась ногой, не удержала равновесия и со всего маху шлепнулась на попу, чувствительно приложившись копчиком. В тот же миг в воздух взвился крупный, размером едва ли не с футбольный мяч, бело-голубой шар, искрящийся миниатюрными молниями. На чердаке стало видно, как днем. Горы сломанной мебели и ненужного хлама под бархатным серым покрывалом пыли, блондин, с удобством на чем-то сидящий напротив меня. И я. Сидящая на полу в нелепой позе разбросав в стороны ноги, с юбкой, задравшейся по самое белье.
Стало стыдно до невозможности за свой непотребный вид. Но, к чести Аргайла, его сапфировые глаза смотрели четко мне в лицо.
— Вставай, — обратился он ко мне ровным голосом. Будто мы с ним не столкнулись на чердаке, из-за которого сегодня даже побывали у ректора в кабинете. А пили чай в какой-то гостиной. — Сама сможешь или помочь?