— Ты уж прости, свежее ничего не нашлось, — виновато сказал мальчик, опускаясь на корточки рядом. — Борвик, что держит таверну, иногда выбрасывает куски получше, но в прошлый раз он так меня саданул… — Он коснулся синяка под глазом, и его губы искривились в горькой, почти взрослой усмешке. — Неделю к нему лучше не соваться. Но ты ешь, ешь! Набирайся сил.
Дракон жевал, чувствуя, как тепло от еды разливается по телу, а мальчик сидел рядом, подтянув колени к груди. Его взгляд, полный мягкой тревоги, следил за каждым движением дракона.
Шли дни, и с каждым из них дракон ощущал, как силы медленно возвращаются в его тело. Мальчик был рядом — приносил еду, менял повязки, говорил что-то ободряющее, даже когда его голос дрожал от усталости. Когда дракон впервые смог встать на дрожащие лапки, глаза мальчика загорелись такой радостью, будто он сам заново научился ходить. А в тот день, когда дракон сделал несколько неуверенных, хромающих шагов, мальчик закричал от счастья, хлопая в ладоши.
В ту же ночь дракон, всё ещё прихрамывая, впервые выбрался наружу вслед за мальчиком. Он с удивлением понял, что их убежищем была крыша — старая, потрескавшаяся, усыпанная обломками черепицы и пропахшая ветром. Мальчик сидел на самом краю, подтянув колени к груди, и смотрел на звёзды, мерцающие в холодном ночном небе. Дракон, осторожно ступая, подошёл и сел рядом, чувствуя, как прохлада камней пробирается сквозь чешую. Мальчик обернулся и улыбнулся — той же тёплой, чуть печальной улыбкой.
— Какие они красивые, правда? — сказал он, указывая на звёзды. — В храме говорят, что души умерших отправляются туда, к звёздам. Туда же, где и души великих драконов. Моя мама… она тоже где-то там.
Его голос дрогнул, и дракон посмотрел на него. В глазах мальчика блестели слёзы, но он быстро моргнул, словно не хотел, чтобы их заметили. Дракон молча прилёг рядом, прижавшись боком к мальчику, и тот, не говоря ни слова, положил ладонь на его мордочку. Лёгкое, осторожное прикосновение было таким тёплым, что дракон невольно закрыл глаза.
— А знаешь, — вдруг оживился мальчик, — скоро праздник Предвечных! Будет парад, целый день всадники и их драконы будут летать над городом! Говорят, можно даже прокатиться… Правда, это только для богатых детей. Но мне всё равно. Знаешь почему? — Он повернулся к дракону, и его глаза засияли. — Потому что у меня есть ты. Мой настоящий друг. Друг-дракон!
Друг. Это слово прозвучало так странно, так непривычно. Дракон замер, пытаясь понять, почему оно отзывается в нём такой тёплой, щемящей болью. Друг… Он не знал, что это значит, но почему-то был рад его слышать.
Мальчик и дракон стали неразлучны, словно тень и её хозяин. Они носились по крышам, гоняя птиц, что с возмущённым криком взмывали в небо, а их смех — звонкий голос мальчика и тихое, почти беззвучное фырканье дракона — сливался с ветром. Вместе они пробирались к таверне Борвика, когда тот, ворча, выкидывал объедки, и делили находки, будто это был пир для королей. Их жизнь была соткана из мелочей: тёплый луч солнца на крыше, кусок хлеба, найденный в переулке, или момент, когда они просто лежали рядом, глядя на облака. И пусть дракон не мог говорить, не мог издать даже слабого звука, они научились понимать друг друга — взглядом, жестом.
Однажды вечером они снова сидели на своей крыше, прижавшись друг к другу, чтобы укрыться от холодного ветра. Небо над городом пылало закатными красками, и вдруг над ними, с мощным хлопком крыльев, пролетел всадник на драконе. Его чешуя сверкала, как расплавленное золото, а рёв эхом отдавался в узких улочках. Дракон замер, глядя ввысь, и в его сердце шевельнулась тоска — по небу, по полёту, которого он никогда не знал. И никогда не узнает
— Мы с тобой тоже станем всадниками и будем бороться со злом! — Мальчик погладил дракона. — Однажды… и ты сможешь летать! Я верю в это! Это наше с тобой небо! — воскликнул мальчик, и его голос звенел такой уверенностью, что дракон невольно повернул голову. Если бы эти слова сказал кто-то другой, он бы не поверил — его крылья были слишком слабы, слишком изранены. Но это говорил его друг, и в его глазах горела такая вера, что впервые он подумал, что, может быть, небо не так уж недостижимо.