– Ладно, договорились, подруга, – легко соглашался он.
– Я люблю тебя, – отчаянно говорила она.
А он принимал всё за шутку, или просто видел в этом лишь жест их длинной дружбы и подтверждал:
– А кто же еще?
DEUX
Сегодня красивое небо, – сказал Макар, восхищенно смотря в стекло иллюминатора, – синее-синее и без облачка.
Их самолёт заходил на посадку. Снизу уже виднелась излучина реки, шпили соборов и крыши старинных домов.
«Ты мое небо», – Вика не смотрела в окно, её взгляд был сосредоточен на четком профиле Горского.
– Да, это и вправду прекрасно, - тихо произнесла она.
– Сегодня в Париже? – их штурман решил поддержать разговор, – Капитан, та девушка, она будет встречать Вас?
Вика мрачнела на глазах, а Горский не замечая, откликнулся на вопрос-провокацию штурмана:
– Ты о Мари? Но мы только друзья…
Они прилетели в Париж. Четыре дня в «столице» Европы. Случайная брешь в расписании и в сердце Виктории Терентьевой.
Таможню прошли быстро и приехали в забронированной компанией отель. Маленький, современный, недалеко от аэропорта в Пантин*. Небрежно поставив чемодан у порога, Вика кинулась на кровать своей комнаты. Накатила усталость. Просто от мыслей, от того, что рядом с Макаром всегда приходилось быть словно на лезвии: один неровный взгляд и порез. На сердце, на Викином- глубокий и незаживающий. Всё сердце в таких порезах. Она и не помнит сколько времени так прошло, Горский постучал в дверь:
– Ты пойдешь? – громко спросил он, мягкий мелодичный голос эхом задержался в гостиничном коридоре.
Вся их команда решила собраться на ужин в каком-нибудь интересном местечке. Она не могла отказаться. Не могла просто так отпустить Горского одного. Глупо, наивно, Но Вика думала, что её присутствие сдерживает друга от парижских красоток. Девушка вскочила в второпях, крикнула ждущему ответа Макару и попросила у него пятнадцать минут, соврала, что просто уснула из-за усталости.
И снова бар, приглушенный свет и соблазнительное тело вокруг её притягательного, как магнит друга.
«Чертов грёбаный Мак Горский, когда ты уже успокоишься?» — Вика сжала ножку стеклянного бокала, заставляя его треснуть. Кровь потекла на стойку…
– Вик, что с тобой? Как ты умудрилась пораниться? – Макар подскочил почти сразу же, словно всё это время не танцевал с красивой миниатюрной брюнеткой на танцполе, а наблюдал за ней— идем, надо промыть твою руку.
– Отойди, – она грубо толкнула его от себя.
– Не будь дурочкой, там могли остаться осколки, – Горский все-таки заставил её дойти до туалета. И не взирая на красноречивую табличку «строго для женщин» зашёл следом. Открыл кран и сунул порезанную ладонь под холодную воду.
– О чем ты вообще думала, дурочка? – Мак смотрел на неё осуждающе.
– Какое твое дело?
– Я твой друг, не забыла вообще-то?
– ДРУГ? Хренов друг? – Вика нервно вырвала руку, – боль от пореза, спиртное и ревность ужасное, надо сказать, сочетание, вся горечь таившаяся внутри внезапно вылетела наружу, – Ты мне не друг.
– А кто же? – Горский почти разозлился.
– Ты хочешь узнать?
– Да, пожалуй.
– Ты, ты… – слова вылетели из горла, застряв где-то посередине.
Вика беспомощно смотрела на ждущего парня, небрежно прислонившегося к дверному косяку. Они были в сантиметрах друг от друга. Серые глаза смотрели внимательно, сжигая её изнутри. Она знала, что сейчас возможно потеряет единственного важного для неё человека, но… шагнула к нему, схватила за ткань пуловера, не взирая на боль и заставляя парня податься навстречу и буквально впилась поцелуем в тонкие, сводящие с ума губы…
А потом отпрянула. Словно осознала, что натворила...
Макар рассмеялся. Счастливо и беззаботно. Вика опешила. Все, что угодно, но только не этого ожидала она в ответ на свой безрассудный поступок, а потом Горский притянул ёе к себе медленно, нежно и уткнулся в трепыхающуюся вену на шее:
– Я так устал провоцировать тебя, дурочка.
И... его губы жадно накрыли солёные губы Вики. Слёзы, что проступили от боли после пореза и от обиды, которая выплеснулась наружу, как весенний водопад смешались с их дыханием, шампанским и вкусом собственных губ.Кажется кружилась голова: от его рук, губ, языка, который вторгался жадно, властно, на грани удовольствия и боли.
– Поехали домой? – почти прохрипел он.