– Что делать будешь? – спросил Фома серьезно.
– Поймать бы. Но позже, завтра дерусь.
– С кем?
– Чушок один. Ван Гог. Ему ухо оторвали, теперь понтуется.
– Я-то чем помогу? В смысле, с оборотнем твоим?
– Вдвоем оно сподручнее как-то, нет? – пожал плечами Тиктак и доел сэндвич.
Фома кивнул и призадумался. Ответил, что останется в гостинице и посмотрит бой Тиктака.
– Поставить можешь, у нас тотализатор есть, – сообщил Тиктак и глянул через перила вниз на будку, что была и кассой, и бухгалтерией одновременно. – Коэффициент два к пяти, но поднять на пиво запросто.
– Сколько ставить?
– Не дрейфь, – заверил Тиктак, – этого безухого прыща я размотаю на раз-два, тиктак – и в дамки! – Он белозубо улыбался, дантист был у него что надо.
– Тима, ты уверен или бахвалишься? – Тиктак все-таки был Тимофеем Табачуком, но редко кто напоминал ему об этом. «Тима справится, Тима не из выпендрежников!»
Официантка забрала пустую посуду и заявила, что Тиктак победил в пяти последних боях. Что безухий не самый грозный соперник, но Тимоша их не недооценивает. Фома признался, что готов профукать пару тысяч, и вдруг спросил:
– Как там Света Поливанова поживает? Замужем, не в курсе?
Свету Поливанову он знал много лет, они встречались, когда учились в универе. После университета вроде бы разбежались, но как-то неуверенно. Света пыталась зацепиться в большом городе, но не срослось, и она вернулась в Костугай. Виделись Света с Фомой нечасто, но каждый раз бурно: ругались, трахались, ревели. У них была хрупкая любовь, как елочная игрушка; порыв ветра – и все вдребезги.
Отмолчавшись, Тиктак сказал, что два года назад Света умерла от сучьего ковида. Попала на ИВЛ, но не справилась. Задохнулась. Неужто никто не сообщил?
– На похоронах был? Где она лежит? – спросил потускневший Фома.
– Мы с ней редко общались. У нее сестра младшая. Наверняка она знает.
6
Фома ночевал в гостинице, оплатил еще двое суток по кредитке, забрал со стоянки машину и позвонил жене. «Да, милый. Я в тренажерке. Ну? Когда обратно?» – «Слушай, тут такое… в общем, дело есть… Я побуду еще немного». – «Чего?! А я как?! Важное что-то? По работе?» – «Точно. Надо бы дождаться одного человека, он директор компании». – «Начну ремонт. – Она споткнулась на беговой дорожке и выругалась, добавив, что еще чуть-чуть, и точно бы разбила нос. – Начну без тебя. Руки чешутся. Не пропадай там. Целую». – «И я тебя. Пока». Фома выдохнул так, будто отпросился у матери на выходные в поход. Собрался вбить в навигаторе адрес Светы, но не вспомнил. Придется плутать по памяти.
Дом Поливановых Фома нашел быстро, проехав вхолостую всего пару улочек кооператива. Буро-багровое строение с покатой крышей ограждалось прозрачным клетчатым заборчиком, во дворе торчала будка, и рядом с ней спала привязанная овчарка. На покатой крыше вместо флюгера вертелся космонавт. День был безветренный, и космонавт замер, устремляя взгляд куда-то на восток. Фома вдавливал звонок и уже решил, что ему не откроют. Зад машины выглядывал из-под навеса, облепленного плющом, и Фома предположил, что внутри все же кто-то есть. Оживилась кавказская овчарка, осмотрела Фому и зевнула; ей досаждало вылезшее из-за облаков солнце. Скрипнула входная дверь, вышла растрепанная темноволосая девушка. Ее футболка измялась, а бордовые спортивки растянуты на два размера. Девушка поправила круглые очки в красной оправе и уставилась на незваного гостя, призывая жестом собаку не дергаться.
– Тебе чего? – спросила она.
– Привет. Та ли ты девочка, что собирала ядовитые грибы и голосила, когда взрослые выбрасывали твои старания в мусорное ведро? Без бороды, может, да с вьющимися волосами и узнала бы? Или линзы ни к черту?
– Ты мои линзы не трожь, утырок! Собаку спущу!
– Герда лет сто как помереть уж должна, а все стережет, – улыбнулся Фома.
– Бессонов?! Бес, сволота! Как же ты раздобрел, блин! Заходи, чего стоишь! – Она открыла ворота и впустила старого знакомого. – Чай, кофе? Ты на машине? Коньяк есть.