В последнее время Сальватор спал мало и хорошо переносил долгие часы дежурства… Эта ночь проходила спокойно, приборы фиксировали допустимые показатели. Доверяя ассистенту, профессор всё же наблюдал за состоянием больного. Сальватор не один раз до этого анализировал свою идею, но только сейчас стал понимать, какую ответственность взял на себя, выполнив эту операцию. Где-то в душе шевельнулось чувство жалости к человеку, лежавшему перед ним без сознания.
«Но он же умирал!»
«Ну и пусть бы умер – это естественный процесс, – говорила его совесть, – а сейчас, если выживет. Видишь ли, куда замахнулся – политика… Хочешь миролюбия… А если это только твои иллюзии… и из него получится какой-нибудь монстр?!»
Вздохнув, Сальватор просмотрел очередную ЭЭГ.
– Как странно, электроэнцефалограмма здорового человека… Пациент находится в обычном для послеоперационного периода состоянии. И все-таки, когда очнётся, каким он будет? – Сальватор в который раз рассуждал о взаимоотношениях философских категорий «теории» и «практики». – Сделать-то сделал, а вот кого?
Внимательно осмотрев больного и не найдя причин для беспокойства, он вышел из палаты. Де Аргенти вспомнил свои сомнения перед операцией у мальчика-Ихтиандра, а потом сон, приснившийся предыдущей ночью.
– А лицо-то ведь было его… Становлюсь суеверен… Может быть, это к добру?
Ночь прошла спокойно. Пациент так и не пришёл в сознание. Показатели приборов оставались стабильными. В восемь утра Вейслин заменил дежурных.
Глава 5
Весь день и последовавшую за ним ночь больной не приходил в сознание. Показатели жизнедеятельности организма оставались в пределах нормы, и врачи спокойно отнеслись к его состоянию. Уж слишком операция была неординарной.
На третий день кривые энцефалограммы стали постепенно изменять свою амплитуду, и это было расценено как кризис, за которым наступает смерть. Срочно осмотрев больного, профессор заявил коллегам:
– Господа, оснований для особого беспокойства нет. Наступило запредельное торможение и, возможно, как следствие его – летаргический сон. Во всяком случае сейчас энцефалограмма очень характерна для такого состояния. Конечно, это неожиданное и нежелательное явление у пациента, с одной стороны. С другой – это вдохновляет и указывает на то, что я был прав в своих расчётах. Ну и самое главное, друзья, мы не зря с вами работали – человек жив.
– Значит, неизвестно, сколько времени он будет в таком состоянии… – проговорил Вейслин.
– Да, – подтвердил Сальватор, – сейчас мы ничего не можем предпринять, только наблюдение, может быть, месяц, а может быть, десятилетия. Чтобы оценить результат подобной операции, её нужно повторить.
Хирурги переглянулись.
– Да, нужно повторить. Другой вопрос, когда наступит этот день. Никто из нас этого не знает.
– А если снова летаргический сон? – спросил Сандро.
– Снаряды из одной пушки в одну воронку не попадают. Хотя, конечно, в медицине всё возможно. Надо подобрать подходящий случай и прооперировать человека. Мы же не вредим, а спасаем пострадавшего…
На этом консилиум был закончен. В последующую неделю наблюдения за пациентом показали, что профессор оказался прав. Состояние больного было прежним, шёл процесс заживления послеоперационных швов. Энцефалограф уже стабильно чертил кривую, характерную для летаргического сна. За больным велось постоянное наблюдение. В случаях, если кто-то из хирургов был занят ночью срочной операцией, предусматривалась замена.
Так прошёл месяц. Сальватор ждал. Интуиция подсказывала ему, что больной не скоро придёт в сознание.
В один из этих беспокойных дней к вилле подкатил лимузин. Из кабины вышли приятной внешности молодой человек и две дамы. Справившись о визитёрах, Джим доложил профессору:
– Чета де Луэстен и мадемуазель де Луэстен. Прикажете пригласить, господин профессор?
– Да, Джим, пусть располагаются в гостиной. И извинись за меня, я только переоденусь.
Накануне визита Мишель звонил Сальватору и предупредил о приезде. Но он, закрутившись, забыл об этом.
– Я очарован вами, мадам Николь, – проговорил профессор, целуя протянутую женскую руку. – Надеюсь, ваш дражайший супруг простит старому холостяку маленькую слабость – говорить красивым дамам заслуженные комплименты?!
Все рассмеялись. Сальватор с удовольствием пожал протянутую руку Мишеля.
– А где мадемуазель Луиза? – спросил де Аргенти.
– Я здесь, господин профессор. У вас чудесные картины. Не всякий музей имеет в своем собрании такое великолепие.