Но он никогда ее не трогал. У него ни за что не получилось бы. Ее мать тоже замечала этот взгляд и в один прекрасный день сказала ему об этом. Вскоре после этого отец ушел. Ей позволяли видеться с ним только в присутствии кого-то из взрослых. Сначала он приходил раз в неделю. Потом — раз в две или три недели. Потом стал приходить реже. В конце концов совсем перестал приходить. Мать говорила, что ей повезло. Особенно ей повезло, когда меньше чем через год после развода в их жизнь вошел новый мужчина и мать снова вышла замуж. Прекрасный мужчина. Столп общины. «Человек, преданный своей новой семье», — говорила о нем мать. Такой правильный. Добропорядочный.
И белый. Такой белый — вот почему ее милая madre[25] думала, что он идеальный. Такой чистенький.
А вот она не удивилась, когда ее отчим в первый раз вошел в ее комнату в ту ночь, которая все переменила. Он ей ничего плохого не сделал, он был так добр с ней. Он помогал ей делать уроки. Заступался за нее, когда мать ее ругала. Он ей нравился. Она даже думала, что сумеет его полюбить. Но в его глазах она увидела то же самое.
Por favor.
Вот только сказал он это по-английски. Сказал как белый человек.
Она не стала обижаться и сердиться, когда он встал на колени и стал шептать про то, что он сделает для нее все на свете. Он умолял и ворковал и гладил ее волосы так ласково, так нежно, а она понимала, что не может отстраниться, что он не позволит ей отстраниться. Он повторял снова и снова, что все-все для нее исполнит, если она сделает для него лишь одну маленькую малость. Одну малюсенькую малость, от которой он станет так счастлив. И она это сделала. В эту ночь и во множество следующих ночей. Он всегда радовался, как и говорил, а ей никогда не бывало стыдно. Ее это волновало, она гордилась собой. До тех пор, пока он не уходил и не переставал обращать на нее внимание. Или, хуже того, орал на нее. А иногда бил. Это всегда происходило днем. А потом он приходил к ней посреди ночи, пристыженный и жалкий, и умолял стать его маленькой девочкой и позволить ему любить ее. Она попыталась рассказать матери, но мать и слушать не пожелала. Мать не поверила, отказалась слушать, ведь это было невозможно, чтобы такой человек оказался нечист. И тогда она перестала об этом говорить и просто приняла как жизненный факт. Ей нравилось удовольствие, а с болью она могла мириться. Так продолжалось довольно долго — мольбы, крики, побои и любовь. А потом это перестало вызывать у нее восторг. Постепенно она стала ощущать пустоту — из-за этого, как и из-за всего другого.
Чистая правда. Настоящую пустоту.
Когда она начала работать, то в первое время не позволяла мужчинам дотрагиваться до нее. Она просто мучила их, изводила. Ну и кокетничала, ясное дело. Потом это каким-то образом прекратилось, барьер исчез, и ее стали хватать, гладить, сопеть и закатывать глаза, будто в припадке. В какой-то момент она поняла, что прикосновения для нее ничего не значат. И она стала позволять трогать ее. На душе у нее по-прежнему было тоскливо и пусто, но порой бывало забавно. Когда она видела их, так вожделеющих ее, так жаждущих всего, ее разбирал смех. Иногда она смеялась про себя, а иногда открыто, прямо им в лицо. Но их ее смех нисколько не задевал, лишь бы получить, что хотели. Это был урок номер один из тех, что она выучила за последние три года: пока получаешь то, чего хочешь, плюй на все.
Она не знала, сколько времени продлится такая жизнь. Она боялась, что жизнь закончится, и скорее раньше, чем позже. Потому что она кое-что знала. У нее была тайна. Тайна, которая ее пугала. Кроме шуток, здорово пугала. Не давала уснуть по ночам. Иногда ее бросало в холодный пот, когда она сидела на белом мягком диванчике в своей гостиной и пила чай, сложив ноги по-турецки. Она была уверена, что об этом никто даже не догадывается. Она была уверена, что эту тайну, кроме нее, не знает никто. Но тайна была, и она жила с ней каждую минуту, а тайна все росла, росла и теперь ела ее поедом днем и ночью, и пугала ее, и заставляла обливаться холодным потом.
О да, она была хорошенькая.
Но она была недостаточно хорошенькая.
Нос у нее был великоват и чуточку, самую малость свернут набок. Зубы превосходные — белые и ровные, а вот десны слишком выдавались вперед. Когда она раздвигала губы, становились чересчур видны розовые десны, и она это ненавидела. Вот почему она редко улыбалась.