А она напомнила ему о том, что она тоже настоящая клиентка. Она даже предложила заплатить ему за сверхурочную работу, если он останется, и была шокирована собственным поведением, но ей это было безразлично. Она так сильно хотела его и знала, что деньги для него важны. А для нее они были не важны, и она была рада швырять ему деньги, рада отдавать ему все, чего бы он ни пожелал, но он сказал, что должен идти, что чувствует непреодолимое искушение — как он может не чувствовать искушения! — но должен быть сильным. У него был другой клиент, который в нем нуждался, а она стала капризничать и упрашивать, чтобы он сказал ей, что это за клиент, а он ответил, что не может разговаривать о других клиентах — даже с ней. Да, это женщина, сказал он. Да, молодая. Но совсем не такая привлекательная, как она. Нет, между ними ничего нет, она просто клиентка. Если непременно нужно как-то ее называть, можно называть Затейницей. Так он называл ее в разговорах с другими клиентами. Затейница. Потому что она была актриса-танцовщица.
«А меня ты как называешь, — кокетливо поинтересовалась она, — когда разговариваешь обо мне с другими клиентками?»
«Никак не называю», — ответил он. Улыбнулся, притянул ее к себе и поцеловал.
А потом вышел в сад, прошел по подъездной дороге, сел в лимузин, и машина увезла его в ту жизнь, которую он вел без нее. В ту жизнь, о которой она знала так мало.
И она решила узнать немного больше о другой его жизни. Она решила, что ей необходимо узнать об этом больше.
Как только она стала думать о последнем поцелуе, голова у нее перестала кружиться. Чем больше она думала, тем более бесстрастным ей представлялся этот поцелуй. Словно попытка ее задобрить. Чтобы отвязалась. Чтобы поскорее уйти.
Она снова зарылась в подушки в надежде еще раз вдохнуть его запах, но запах улетучился. Не осталось и следа.
Она была совсем одна в своей комнате.
Затейница
В это утро с девяти до десяти она занималась на тренажере «Stair Master».[28]
С десяти часов трех минут до десяти двадцати трех она упражнялась на беговой дорожке. Пробежала ровно две с половиной мили.
Пятнадцать минут качала пресс, пятнадцать минут выполняла упражнения на растяжение позвоночника, а потом одолела тысячу метров на гребном тренажере. На это у нее ушло три минуты и пятьдесят две секунды, то есть всего на семь секунд больше ее собственного рекорда.
В женской раздевалке элегантного спортзала «Челси перс» она сняла кроссовки и носки, обтягивающие бриджи и топ и встала перед большим зеркалом. Она смотрела на свое отражение, на то, как по плечам стекает пот. Напрягла трицепс и увидела, как заблестели мышцы в свете флуоресцентных ламп. Провела пальцем от подбородка по шее, между грудями, сунула палец в рот и почувствовала вкус своего пота. Медленно вертя палец, сжатый губами, она стала неторопливо поворачиваться, встав на цыпочки и не отрывая глаз от своего отражения. В раздевалке сейчас было совсем немного женщин. Они принимали душ, одевались, готовились возвратиться кто на работу в офис, кто в студию на фотосессию. Она чувствовала, что на нее начали смотреть, и это ее взволновало. Ей нравилось, когда белые девушки смотрели на ее тело, поэтому она продолжала вертеться перед зеркалом еще какое-то время после того, как увидела все, что хотела увидеть. Они завидовали тому, что видели? Или они возбуждались? Она их забавляла или отталкивала? А ей было все равно, кроме шуток. Лишь бы только они хоть как-то к ней относились.
После спортзала она отправилась за покупками. Ей ничего не было нужно, и в этом как раз была фишка. Она приобрела фривольные вещички. Но элегантные. Она научилась быть элегантной, обзавелась вкусом богатой белой женщины. Ей нравилось изводить мужчин повсюду, в том числе и в спортзале. В итоге те из них, которые ночами мечтали о Мэрайе Кэри, глядели на нее, пыхтя, как паровозы, и обливаясь семью потами на своих тренажерах. Ну и в клубе, ясное дело. Там она обожала разгуливать с обнаженными бедрами — твердыми, как каменные, и на высоченных каблучищах. А в обычной жизни она любила высокий класс. Более того, она понимала, что такое высокий класс. И пока другие девицы ее возраста прочесывали Восьмую улицу и покупали посеребренные сережки, она уверенно ходила по Мэдисон-авеню. На этот раз она заглянула в «Фрателли Розетти» за парой ярко-красных атласных туфелек с открытым мыском и каблучком высотой в один дюйм, а потом в «Прада» за черной сумочкой с красной застежкой, отлично подходившей к туфелькам. Вернее, за двумя черными сумочками с красными застежками, потому что… ну, как тут объяснишь… Просто никогда не знаешь, когда может пригодиться лишняя сумочка.