Джек взял со стола открытку с приглашением, но Маккой ему и рта раскрыть не дала.
— Нет, нет, нет. Это не улика. Это кусок бумажки. — Она постучала кончиком пальца по своему блокноту, взяла его и принялась перелистывать странички. — Это мой маленький каталог случаев из уголовной практики. Знаете, что здесь? Охрана магазина по продаже спиртного подкачала. Знаете, какие у меня там улики? Мертвая работница и пустая касса. И все это на видео — с камеры. Еще у меня тут есть проститутка, которую закололи ножом в двух кварталах отсюда. Нашли в подъезде. Улики? Я своими глазами видела ее кишки, вывалившиеся на пол из дыры в животе. Как вам это?
Она подняла глаза, но ничего не смогла прочитать по лицу Джека. Не сумела понять, что видит — стоическое терпение при поражении или решительность.
— Послушайте, — продолжала она. — Жизнь не всегда имеет смысл. И смерть тоже — по крайней мере, те случаи смерти, с которыми мне доводится иметь дело. Но иногда все просто. Ваш друг принял наркотики, вашему другу захотелось полетать. Конец истории. Из какого это фильма? Какой-то малый, мерзавец, постоянно заканчивает предложения фразой «конец истории». Кто это такой?
— Не знаю, — ответил Джек. — Не имею понятия.
Маккой нахмурилась, дала Джеку знак помолчать, неожиданно кивнула и сказала:
— «Самый длинный ярд». Вот что это за фильм. Фильм с Бертом Рейнолдсом.[37] А фразу эту произносит тот парень из «Зеленых акров».[38] Он надзирателя играл. «Конец истории-и-и!»
Похоже, она здорово порадовалась тому, что вспомнила фильм. Джек догадался, что перед ним человек, который терпеть не может оставлять неразгаданными даже самые незначительные ребусы. Но тут Маккой, похоже, сама удивилась, с чего это ее увела в сторону какая-то киношная чепуха. Несколько секунд она молча смотрела на Джека. Наступила неловкая пауза. Потом Маккой пожала плечами. Ее смущение растаяло. Судя по всему, сказать ей больше было нечего.
— Так что? — спросил Джек. — Вы продолжаете расследование?
— Дружочек, — проговорила Пейшенс Маккой с ноткой грусти в голосе и снова постучала кончиком пальца по своему блокноту. — Я его уже закончила.
— Джеки, дай мне отдышаться, — проворчал Дом.
После полицейского участка Джек заехал в мясной цех Дома в надежде, что этот визит получится более приятным. Но, судя по первым двадцати секундам разговора, его надежда была напрасной.
— Мне кажется, я должен что-то делать, — заявил Джек.
— Что? Что ты, елки-палки, сможешь сделать? Найдешь какого-то таинственного убийцу, которого, быть может, и нет вовсе?
— Понимаю, звучит немного безумно…
— Нет. Это не просто безумно звучит. Это звучит невероятно тупо, черт подери!
— Я у тебя разрешения не спрашиваю.
— Тогда какого хрена ты тут делаешь?
— Мне просто нужно тебе все объяснить. Мне нужно это кому-то втолковать.
— Ну, мне ты пока ничего не втолковал.
— Тогда перестань вести себя как упрямый старый тупой ублюдок и позволь мне все тебе объяснить!
— Одни огорчения, — покачал головой Дом. — Уже больше тридцати лет от тебя одни огорчения… — Но тут он заметил выражение лица Джека, посмотрел в его глаза и сказал: — Ладно. Давай объясняй.
Джек встал. Походил туда-сюда вдоль мясницкого стола, взял один из разделочных ножей Дома и крепко сжал рукоятку.
— Когда погибла Кэролайн, — начал он, — никто не знает, что мне пришлось пережить. Поверь мне, даже ты этого не знаешь. Я не просто ее потерял, я чувствовал, что это именно я ее потерял, что я в ответе за ее смерть. — Не дав Дому вмешаться, Джек продолжил: — Да-да, я все понимаю. Понимаю всю эту дребедень, которую обычно вешают на уши психологи. Но еще я знаю, что я сделал и что чувствую. Больше никто не считает, что я каким-то образом стал причиной этой трагедии, — это я понимаю. Никто так не считает — ни ее мать, ни ты, ни копы. А я думаю именно так. Если бы я не ворвался в кабинет, кто знает, как все могло обернуться. Возможно, этот подонок — кем бы он ни был — просто забрал бы ее колье и убрался к чертям собачьим. И еще, Дом, из жизни ушла не только она. Еще…
— Еще Джоанни. И пожалуй, я могу тебя понять, Джеки. Уже больше тридцати лет прошло, а я не перестаю думать, как все могло бы обернуться, если бы я поднялся на тот треклятый семнадцатый этаж на одну минуту раньше.
Оба замолчали. Странное это было молчание. Их словно объединили печаль, потери и понимание.
— Не подгадаешь, Джеки. И не узнаешь ни за что, — наконец тихо проговорил Дом. — А винить себя не стоит.
— Да нет, ты прав. Ни ты, ни я никогда не узнаем, как все могло бы обернуться. Но от этого не легче. На самом деле отчасти от этого намного хуже. Потому что я не только виню себя в случившемся, я еще и чувствую вину за то, что остался в живых. — Джек воткнул нож в подставку так, что тот встал вертикально, и сделал глубокий вдох. — По крайней мере, мы знаем, что произошло с моей мамой. Чистое безумие, но там хоть все было понятно. А того, кто убил Кэролайн, так и не нашли. Он исчез бесследно. То есть никто не смог его разыскать. Как такое может быть? Полиция, частные детективы, которых я нанимал. Они все говорили: случай из ряда вон выходящий. А это значит, что в происшествии нет логики. Ни связей, ни догадок. Ни реального мотива, ни единой идеи, почему этот человек так поступил. Вот с этим мне приходится жить. Не зная, что на самом деле произошло и почему. И можно ли было сделать хоть что-то, чтобы это предотвратить… А теперь этот ужас с Кидом. Дом, ведь ты его тоже знал. Он рос у тебя на глазах. Ты знаешь: он не мог спрыгнуть с этого дома. Весь этот год я с ним виделся почти каждый день. Мы с ним трудились, разговаривали, я его понимал. И он сделал нечто необыкновенное: он меня исцелил. Он забрал мою боль. Во многом он меня вернул к жизни. И я думаю, что кое-что ему должен. Кое-что побольше того, что он теперь получает от всех остальных.