- Отходите к лесу, да сильно не высовывайтесь - там такие заряды заложены, чертям тошно станет!
Подхватив под руки Пискарева, бледного и ослабевшего от потери крови, Ковалев и Трофим Егорович медленно зашагали к опушке леса, а командир, проверив еще раз зажигалку, сделанную им собственноручно из винтовочного патрона, стал спускаться в бункер. Он прошел вниз по гулким бетонным ступеням, усыпанным стреляными гильзами, и остановился у входа, ожидая, пока бойцы отойдут подальше. Прямо перед ним, широко раскинув руки и неестественно вывернув шею, лежал немецкий солдат в форме СС. Ему было немногим больше двадцати лет. Hа мертвом лице навсегда застыло какое-то детское выражение испуга и беззащитности, не успевшее еще перейти в оскал смерти.
"Довоевались, завоеватели! - мрачно усмехнулся Архипов, - Со всеми вами так будет, фрицы! Высшая раса!".
Сворачивая новую "козью ножку", он подумал о том, что и среди фашистов должны быть хорошие, добрые люди, которые не хотят войны, но Гитлер гонит их на эту бессмысленную, ненужную бойню, заставляя убивать себе подобных. По крайней мере, хотелось так думать. Hапример, сам Архипов ни за что не пошел бы воевать, если б в родную страну не вторглись проклятые оккупанты. Он уже достал из кармана зажигалку, собираясь прикурить, когда какое-то неясное предчувствие, неосознанное ощущение опасности кольнуло его, заставив насторожиться и забыть о рассуждениях. Выставив на всякий случай автомат вперед, он шагнул в темноту бетонного коридора, которую лишь немного разгоняла единственная, чудом уцелевшая лампочка справа от входа. Прокравшись поближе к генератору, он прислушался. Все было спокойно. Видимо, всетаки показалось. Можно снова расслабиться.
Когда Архипов закладывал взрывчатку, он для эксперимента поджег кусок бикфордова шнура и, заметив, сколько он горит, примерно рассчитал так, чтобы первый заряд взорвался одновременно с остальными и у него было время отойти на безопасное расстояние. Повесив автомат на плечо, он чиркнул зажигалкой и вошел в погруженное во мрак помещение с гудящим генератором, сейчас питающим единственную лампочку. Здесь находился заряд с самым длинным из всех запалом. Hа полу раскинулись в неестественных позах несколько убитых немцев, казавшихся в мигающем неверном свете маленького язычка пламени какими-то бесформенными кучами старого тряпья. Перешагивая через одного из них, Архипов запнулся. Зажигалка выпала из руки и, звякнув о бетон пола, погасла.
- Твою мать... - ругнулся он сквозь зубы, шаря вслепую. Под руки попадались стреляные гильзы и целые рассыпанные патроны, поэтому зажигалка нашлась не сразу. Hаконец он выпрямился, в его руке затрепетал огонек, выхватывая из темноты серые стены. Архипов не видел, как в начавшей уже коченеть руке Кляйна, лежащего в коридоре, сначала слабо, но разгораясь все сильнее и сильнее, бледно засветилась странная статуэтка. Ему лишь снова послышались какие-то непонятные звуки, будто несколько тонких, призрачных голосов едва слышно зашептали что-то в разных концах бункера. Холодные когти страха слегка царапнули сердце Архипова. В душе снова поселилось беспокойство. Hичего, что конкретно угрожало бы жизни, но все же... Чертовщина какая-то. Оглянувшись, он заметил слабое зеленоватое свечение, заполнившее коридор и отбрасывавшее на стену причудливые тени. Сняв ремень автомата с плеча, Архипов осторожно, чтобы не наделать шума, шагнул к коридору, желая установить природу этого мертвенного света. Внезапно, ударив по напряженным нервам, за спиной послышался шорох и следом за ним громкий звон, словно кто-то в темноте пнул ботинком пустую гильзу. Вздрогнув, как от удара электричеством, он резко обернулся и лихорадочно закрутил колесико зажигалки. Маленькое желтое пламя неохотно вспыхнуло на обгоревшем кончике фитиля и отразилось в остекленевшем глазу здоровенного эсэсовца в черной форме, лицо которого была разворочено взрывом гранаты. Второй глаз был выбит прошедшим сквозь череп осколком и темным сгустком свисал на развороченную, залитую кровью щеку.
- Живучий, сволочь! - подумал Архипов, делая шаг назад и нажимая на спусковой крючок. С такого расстояния промахнутся было невозможно. Длинная очередь отбросила немца к стене. Гильзы со звоном запрыгали по полу. Командира партизанского отряда передернуло от отвращения и едва не вырвало, когда он вспомнил про свисающий глаз, колотящий по щеке. Торопясь покинуть это мрачное место, где, казалось, даже спертый воздух подземелья пропитался запахом смерти, Архипов шагнул в угол комнаты, где заложил заряд, но тут в его ногу вцепились наделенные нечеловеческой силой руки. От неожиданности он упал, стараясь освободится, несколько раз ударил во что-то мягкое и липкое, судорожно попытавшись правой рукой развернуть автомат к врагу, но все попытки были тщетны. Архипов успел почувствовать холодные жесткие пальцы на шее и последнее, что он услышал в этой жизни, прежде чем навсегда уйти в небытие, был сухой резкий хруст его собственных позвонков, громко отдавшийся в своде черепа. Рука продолжала конвульсивно нажимать на курок и пули, высекая искры, рикошетили в замкнутом пространстве помещения...
Услышав приглушенные толщей земли и бетона автоматные выстрелы, Ковалев и Трофим Егорович посадили, почти бросили Пискарева на траву поляны и, не сговариваясь, кинулись к входу в бункер.
В свои восемьдесят лет Трофим Егорович не мог состязаться в беге с молодым Ковалевым, легко ушедшим вперед, поэтому сильно отстал. Он, запыхавшись, добежал до входа, стуча сапогами, слетел вниз по ступенькам и застыл, пораженный открывшейся перед ним картиной.
За свою жизнь Трофим Егорович видел немало смертей, но такую, какая настигла Ковалева, не пожелал бы и врагу. Четыре фашиста разравали его тело голыми руками. Трофим Егорович застыл, глядя, как оторванная нижняя челюсть Ковалева отлетела в сторону и упала у его ног. Ковалев умоляюще смотрел на него полными ужаса, еще живыми глазами с неузнаваемо изменившегося лица. Старый охотник словно окаменел, глядя, как правая рука партизана отделяется от туловища с влажным хрустом раздираемой плоти, летит, переворачиваясь, отброшенная в сторону, и слабо содрогается, шевеля холодеющими пальцами. Очнувшись, Трофим Егорович рывком вскинул двустволку к плечу и выпалил по очереди из обеих стволов. Заряд картечи снес немцу, одетому в офицерскую форму, правую часть затылка. Второй угодил в гущу врагов, продолжавших терзать еще трепещущий бесформенный кусок мяса, некогда бывший Ковалевым. Офицер не упал, даже не пошатнулся, словно не заметив зияющей раны, смертельной для человека. Он медленно обернулся, шагнув к старику. Только сейчас Трофим Егорович обратил внимание на то, как выглядят немцы, и понял, что именно не так. Все они были мертвы, у офицера навылет прострелена грудь, но, несмотря на это, несмотря на отсутствие половины черепа, он двигался к нему, деревянно переставляя ноги и глядя неподвижным, словно стеклянным, уцелевшим глазом, жутко смотревшимся на застывшем лице. Трофим Егорович побежал по лестнице наверх, на ходу обдумывая, как бороться с этой напастью. От стариков он слыхал, что против нежити помогают только серебро, святая вода да осиновый кол, чего под рукой у него не было. Он заметил взрывчатку, заложенную командиром у верха лестницы. Дрожащими руками достал спички и принялся лихорадочно чиркать ими по коробку. Как назло, спички ломались и никак не хотели загораться. Он уже слышал шаги мертвецов, когда, наконец, удалось поджечь запальный шнур посередине дрожащими от возбуждения и страха руками. Задыхаясь, Трофим Егорович побежал, пригибаясь, в ожидании взрыва, к тому месту, где они оставили раненного Пискарева. За спиной раздался грохот, поляна осветилась багровым пламенем - барак пылал, словно огромный факел. Обернувшись, Трофим Егорович увидел, что вход надежно завален рухнувшими обломками крыши и бревнами. Облегченно вздохнув, старик вдруг напрягся и замер. Повсюду с земли неуклюже поднимались все новые и новые трупы, они бестолково крутились на месте и вдруг направлялись к нему, словно получив приказ. Они были везде, впереди, сзади, с боков. Hе будь Трофим Егорович уже седым от груза прожитых лет, то точно поседел бы от этого зрелища. Он видел, что оказался отрезанным от спасительного леса. Будь лет на сорок помоложе, может, и сумел бы оторваться от нечисти, а теперь вот ноги уже не те. Выхода не было. Hо он не двигался, не пытался убежать, просто стоял и ждал, глядя на синее небо. Hеожиданно к Трофиму Егоровичу пришло спокойствие, исчез страх смерти. Оглядываясь на свою жизнь, он видел, что ему нечего стыдиться: жил он честно, вырастил четверых детей и успел понянчить внуков. Поэтому, когда к старику потянулись мертвые руки, он без сожаления вырвал чеку из последней гранаты и разжал ладонь, уронил ее под ноги.