– Что признать?
– Что Бог существует.
Иван Бородий открыл калитку, шагнул на утоптанную в снегу тропинку и остолбенел: напротив скандального дома стояла в молчании толпа. Одни мирские, ни одного священника.
– Чего это они? – вырвалось у Бородия.
– Глядят вон, – попытался объяснить Георгий. – Ждут.
– Чего ждут? Второго пришествия Христа? Раз она об адском пламени кричала – значит, точно скоро оно, – пробормотал Бородий. – Эй, разойдись! Нечего тут смотреть!
Он споро двинулся налево, в отделение, помня, что надо дозвониться до Мозжорина, доложить по всей форме о происшедшем и идти спать, потому что он совершенно измотался. Что ему делать дальше со всем тем, что творилось в смятенной его душе, он не очень чётко представлял. Но глубоко внутри родилось смутное, едва осознанное желание зайти в Покровский собор или Петропавловскую церковь и взглянуть на того, кто наказал Веру, и на Того, Кто разрешил ему это сделать. Но не сейчас. И не сегодня. Возможно... завтра. Или... через неделю.
Воспалённый ужасающей безсонной ночью мозг Ивана Бородия буквально пылал – как тот огонь, о котором кричала Вера. На перекрёстке он задержался, а потом, не выдержав зова Вериного голоса, стучавшему и стучавшему ему по лбу, повернул к Покровскому храму, не зная, открыт ли он в такую рань.
Георгий Песчанов при виде собравшейся на улице молчаливой толпы несколько смутился. Он чувствовал, что вот-вот на него польются потоки вопросов и стенаний, и торопился оставить это странное место, вывернувшее его душу (или поставившее её на место?). Он не успел. Раздались голоса:
– Кричит Вера. Кричит.
– Слышь, как кричит: даже до улицы достаёт.
– Волосы дыбом, какой страшный крик.
– И всю ночь, всю ночь!
– Не всю. С полуночи только.
– А мать-то её, мать-то как? Сердце, говорят, больное, не выдержит, поди, такого страха...
– Милочек, а как она, девушка-то – стоит всё?
Георгий вынужден был ответить: его не пропускали.
– Стоит, стоит, граждане.
– Икону всё не выпускает?
– Дышит?
– А кто ж её кормит? И чем?
– И, правда, белая и каменная?
Георгий возвысил голос, заметив приближающийся патруль из оцепления:
– Ничего не могу больше сказать, товарищи! Запрещено! Расходитесь, пока вас не арестовали!
Перед ним, наконец, расступились, и Георгий Песчаный, про себя облегчённо вздохнув, заспешил навстречу патрулю. Обоих признал:
– Улаков! Корпусов! Поменялись?
Парни кивнули, стараясь не оборачиваться на сорок шестой дом.
– Чего толпу не гоните? Не положено ж.
– Сейчас погонят, приказ уже отдали, – сказал Улаков.
– Ладно.
Георгий едва сдержал вздох, невесть отчего рвавшийся из груди.
– Крики-то слышали? – спросил он.
– Слыхали, – подтвердил Корпусов. – До костей пробирает.
– Волосы шевелятся, – добавил Улаков. – Ты видел, как она кричала?
– Видел.
– И чего? Прямо рот открывает? По-настоящему? – допытывался Улаков.
– А как ещё? – не понял вопроса Песчанов.
– А кто его знает, как? Утробой, может, как-то, я ж её не видал, – оправдался Улаков. – Ладно, мы пошли. И спать охота, и не усну точно.
– Я тоже, – поддакнул Корпусов. – Душу изморозь берёт, до того она страшно кричала. Век не забуду.
– И я. Прощай, Песчанов, встретимся ещё.
– Встретимся, – пробормотал Георгий.
Оставшись один, он долго ещё стоял в тишине позднего утра и думал о криках Веры. Вздрогнул, когда кто-то легонько тронул его за локоть. Обернулся – бабка стоит какая-то и умоляюще мигает серыми глазами.
– Миленький, – говорит тихо, – я издалече приехала, услыхав про чудо Божие. Но вправду это или нет? Стоит Вера? Не выдумки это? Скажи хоть слово, сыночек!
Георгий заколебался. Но бабка глядела хоть и кротко, но так неотступно, будто от слов его зависела её судьба, что он отбросил сомнения, принагнулся к ней и сказал дрогнувшим голосом:
– Стоит девушка, бабуля, как статуя живая стоит. Больше сказать не имею права, потому как подписку давал о неразглашении. Понимаешь? Веришь, не веришь: на мою голову посмотри.
И он сдёрнул шапку. Волосы белели в темноте январского утра. Старая богомолка не сдержалась, ахнула, губы варежкой прикрыла.
– Так-то, – серьёзно произнёс Георгий Песчанов, седой, будто древний старик.
Бабушка заплакала. Слёзы мёрзли на морщинистых щеках. Георгий надел шапку, попросил:
– Ты обо мне помолись, а? Георгий я.
И зашагал домой, где его ждала жена Анна, работавшая в прачечной во вторую смену, маленькая дочка Валечка и мать жены, бывшая медсестра, ушедшая на пенсию и нянчившая внучку.
Песчановы жили в многоквартирном доме. Георгий отыскал свои окна. На кухне горел свет, и он обрадовался: ждёт! Эта радость согрела его, и впервые он подумал о Вере Карандеевой без страха – просто с волнением, рождённым необыкновенным открытием: Бог существует, и Он среди нас.