Ваш, всегда чающий с Вами встречи, Икона.
Теперь мне зэка, как в насмешку, дали кличку «Икона». С этим именем и помереть легко – Есенин, кажется, думал о том же:
Далее неразборчиво: буквы и строфы стихов сильно наклонились налево, точно им захотелось подурачиться, строчки слились, точно на них упали крупные капли дождя или человеческих слёз.
Иконников гневно начинает поминать «такую-то мать», не забывает он и святых, и ангелов Божиих, потом переходит на мат и начинает «волнисто заплетать», таким образом, наверное, усваивая тюремно-лагерный жаргон… Больше среди бумаг Иконникова я никаких писем не нашёл.
Правда, справедливости ради, надо сказать, что на жёлтом листке писчей бумаги я обнаружил начало письма П. Гогену, потом перо точно споткнулось, из-под него жирными потёками потекли красные чернила – этими же чернилами Иконников поставил жирный крест на этом письме…
Далее в записках Иконникова я обнаружил очень странную, очень не похожую на известные мне молитву. Она была написана незнакомой мне рукой, очень косыми высокими буквами. Я полагаю, что это одна из молитв, которую ему прислала в лагерь его набожная тётушка *** (Калерия).
Однажды в разговоре Иконников коснулся вопроса веры и сказал, что его тётушка отсидела в сталинских лагерях (за початок кукурузы) семь лет. Вернулась домой инвалидом и ушла в религию: пела в церковном хоре, читала на похоронах и проч.
Вот эта молитва:
Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Господи, Спасе мой!
Я знаю, что Ты слышишь меня, думаешь обо мне, недостойном рабе Твоём и черве земном. Благодарю Тебя за испытания, ниспосланные Тобой, ибо всё, что происходит со мной, – всё от Тебя. Всё, что происходит на земле, – всё от Тебя: теперь только я уразумел, что я ответственен за каждый свой шаг на земле. Теперь я поднимаю голову и вижу Тебя. Благодарю Тебя, что теперь Ты – всё моё: я в тебе, а Ты во мне. Ты – мой дом, Ты – мой дух, Ты – моё сладкое упование. Аминь.
Возвращение
Я возвратился в Москву. Шёл небольшой, но затяжной дождь, привокзальная площадь наводила тоску. Ехать в Купавну в такую погоду было бы верхом легкомыслия, я поехал к Арондзону. У Арондзона, как всегда было полно народу: много курили, спорили, пили вино.
Я отозвал Арондзона в сторону и рассказал ему об Иконникове. Аронзон сильно удивился, потом помрачнел и сказал, что они действительно знакомы, потом хлопнул меня по плечу и сказал, что и с ним часто случаются такие нечаянные встречи: мир тесен… Он опять ввязался в какой-то политический спор об Израиле, о «Пражской весне» и Гавеле, и о тоталитарном режиме у нас; о том, что А. Солженицин, сидя в Вермонте, а так же А. Сахаров и его жена Е. Боннер у нас, они постепенно расшатывают этот режим («режим краснорыльников», как он выразился). Потом кто-то заговорил о И. Эренбурге и о его некогда нашумевшей книге «Люди, годы, жизнь» и процитировал буквально следующее, что Советская Россия рано или поздно «остепенившись, станет полуевропейским государством, надо только больше переводить американских и французских книг и газет…». Между прочим, я в их компании впервые услышал, что дни СССР, как тоталитарной империи, сочтены: на пороге – эпоха глобальных перемен!
И это правда: в самом воздухе страны, как в накуренной уборной, стояло ощущение неминуемого проветривания комнат, окон, дверей. Политическое руководство страны ветшало, один за другим умирали её лидеры, в народе стал любимым анекдот, что у членов Политбюро КПСС теперь самый любимый спорт – это езда на погребальных лафетах… Москва полнилась слухами: где-то там наверху, в башнях из слоновой кости, т. е. в кабинетах Кремлёвской верхушки подуло ветром перемен. Надвигалось время реформ. Младореформаторам давали дорогу. Куда такая огромная страна двинется?
Вперёд или назад? Или в неизвестную ещё сторону?
Немного погуляв по Москве, я отправился к знакомому художнику в Копьевском переулке, он был одинок и занимал один 3-комнатную квартиру: он из потомственных театральных художников. У него я застрял почти на неделю. Но Купавна меня звала: я позвонил Алине и услышал родной и радостный голос: «Приезжай!» Родители, кажется, согласны и благословят нас. А если не благословят, то мы поженимся и так и убежим куда-нибудь на юг, или на Соловки, она на всё согласна. Да, это похоже на любовь, и потом, Алина художник и такой же романтик, как и я. Через несколько дней я поехал в Купавну.
Прошло целое лето с его мухами, оводами, комарами, жарой, которые, как известно, не очень жаловал Пушкин – даже нашему Солнцу поэзии летом не давались стихи.