Он, как и мы, слушает жужжание этих удивительных насекомых, как бы шелест прилетающих рифм или просто листков бумаги в полной тишине.
Мне кажется, что наша русская литература много потеряла оттого, что ни один из русских писателей не был пчеловодом (если, конечно, не считать пасечника Рудого Панько). Я, наверное, напрашиваюсь на комплимент, заставляя вас представить, например, Дениса Давыдова, держащего вместо шашки наголо в руке обычный штигель, которым счищают мёд, а Пушкина или Лермонтова сидящими, свесив нога на ногу, среди безмолвия степи посреди двух десятков ульев.
Заместо пчёл, как известно, у них жужжали над ухом пули.
Но и всё же, по мне, гораздо б лучше было, если б это были пчёлы, во всяком случае безопасней…
Пушкин в плену у Пушкина?
Пушкин рассматривал литературу не только как одно педагогическое занятие. Пушкин был один из самых цельных наших литераторов. Он ясно отдавал себе отчет, где начинается и кончается нравственность, а где начинается одна литература. Живи он в нашу эпоху, мы бы его называли просто эстет. Но эстетствующий Пушкин не был бы Пушкиным, если б он не имел такой верный глаз, такой верный вкус, такой проницательный ум, такую широту интересов. Его ум постоянно находился на недосягаемой высоте, он кружил ему голову, давая самые верные определения и самые верные понятия всему, к чему бы ни прикасался Пушкин.
Этот дар редчайший – расставить верные акценты в нашей литературе, культуре, истории на века вперед. Только поражаешься уму Пушкина!
Как скоро он схватывал всё и как скоро и верно имел понятие обо всём!
Одного не могу понять в нём. Он вовсе не был склонен к другим искусствам, кроме поэзии, на рисование смотрел как на забаву и не оставил никаких более или менее ёмких суждений о живописи, скульптуре или искусстве графики. Да, наш Пушкин далеко не Леонардо и даже не Ломоносов. Сколько изящных дисциплин и освященных веками традиций прошли мимо него. А ведь он бы нам подарил уйму метких суждений, интересуйся он ими!
Похоже, что Пушкин, умеющий так верно расставить акценты в нашей литературе, не умел расставить их в своей жизни, и его слова о себе: «Я жизнью трепетал» были действительно его жизненным кредо. Вот почему его донжуанский список так велик.
А быть может, он просто не успел раскрутиться? А может, он просто был пленник у самого себя?
Пушкин в плену у Пушкина – забавно звучит.
Из письма к неизвестному
…Странно, при всей любознательности Гогена, при его стремлении на восток он ни разу не обратился в сторону Восточной Европы, чтобы увидеть Россию. Нигде, ни разу он не обмолвился даже о существовании этой страны. Это не было бы странным, если бы речь шла о рядовом французе, торгующем тюльпанами на бульваре Капуцинов. Но ведь Гоген художник, и какой! Корни своего творчества (видения) он бы мог легко найти в России у наших иконописцев. Он бы чутьём «унюхал», что его ближайший родственник – Феофан Грек. Посмотрите новгородские фрески (фрески на Ильине улице) – какая мощь и размах! Это как раз та стенопись, о которой мечтал Гоген. Он пришёл бы в восторг, зная эти фрески, – и был бы, кстати, не так заносчив относительно новизны своей живописи.
Своим дикарством, разумеется, он мог гордиться сколько угодно, но вот корни такой живописи – у нас, в России, а верней, ещё в Византии. И то, что он не знал этого (я, безусловно, делаю поправку на то, что наши фрески ещё не были раскрыты), ещё можно отнести на счёт ограниченности кругозора и, если хотите, амбициозности.
Во всяком случае, может быть, я и здесь где-то резок, но то, что слово «Россия» так и не сорвалось ни разу с губ Гогена – грустно.
Гоген был до мозга костей поэт и как личность по уму и разносторонности своего дарования дал бы сто очков вперёд любому из своих современников, в том числе и Сезанну. Ведь не случайно же его рука так тянулась к перу, как у д’Артаньяна к шпаге. Какое великолепное и разностороннее дарование имел этот человек от природы: живописец, резчик по дереву, скульптор (скульпторкерамист), писатель, теоретик искусства. Но он поставил перед собой ещё в молодости одну цель: стать великим художником – и он им стал.
Гоген – это инстинкт эротический, прочный и первобытный, как сама природа. Напрасно мы будем искать у него высоких чувств, духовности или мистического экстаза. Таким проявлениям человеческой природы он чужд.
Чтобы современному искусству обрести это, надо гогеновский стиль поженить на византийском исихазме…