Эти стихи – это длинный ассоциативный ряд с изящным поклоном то в сторону Блока, то Пастернака, то Есенина…
В одном из московских журналов на меня обрушили громы и молнии! Один небезызвестный московский поэт, после того как прочёл «Метаморфозы», стал бел, как извёстка (точно его отравили ядом кураре), наконец он произнёс: «Эти стихи – страшный грех против нашей поэзии»… Он также сказал, что эти стихи не мои. «Всё это ваши постмодернистские штучки!» – взвизгнул он.
Полагаю, что и этому очень известному и очень слабому поэту не повредила бы такая постмодернистская игра! И ему было бы не грех тоже попробовать поиграть мышцами рядом с великими – по крайней мере, это отличная школа!
И тем не менее это так: эти стихи – действительно глупая дрянь, это плотный постимажинистский стих, это дадаистский или постдадаистский демарш против всякой лжи в нашей поэзии. Это ядовитая усмешка над собой, над толпой и над современными журнальными пиитами. Наконец, это просто игра, это балаган, это балансирование на туго натянутой тонкой проволоке – и кто знает, быть может, это просто разминка перед тем, как перейти мне в мир иной. Кто знает…
Как тяжело ходить среди людейИ притворяться непогибшим,В игре трагических страстейПовествовать ещё не жившим.
И, вглядываясь в свой ночной кошмар,Строй находить в нестройном вихре чувства,Чтобы по бледным заревам искусстваУзнали жизни гибельной пожар.
А. Блок
Когда разверзлась полынья,И шум заглох вдруг бытия,И взгляд, на всё готовый,Мой дик был. И суровый,Я ждал – и ты пришла однаИ не дала уйти до дна,Свершить уж путь не новый…
Руками гибкими меняОбвив зачем-то, наклоняяНад мной, уж полумёртвым,Бесчувственным, холодным,Волос растрёпанных волну,Ты мне внушала мысль одну,Как генерал над ротным.
И я поднялся, тощ и слаб,Пред повелительницей – раб,Повел вкруг взглядом мутнымНад миром неуютным.Ты возвышалася одна,Как тайна мира, как странаНад сыном своим блудным.
И я к груди твоей приник,И что не ведал мой язык,Постиг он вдруг с тобою,С всечасною игрою.И ты меня к себе взяла,И долго-долго не спала,Пока я вдруг рукою
Не вывел первый алфавит,Того от века, что бежит,Что слушать ты училаИ влечь куда любила,Где ветер слышен бытия,Куда ношусь теперь и я,Где многих ты ютила.
Эпитафия жёлчью убиенному рабу
Я разлюбил свою судьбу,Глаза закрою – нет надежды,Рукой схватясь за край одежды,Таких обходят за версту.
И поделом! Да выест тьмаТаким, как я, мозги и очи,Мир поначалу рай нам прочит,А под конец – тюрьмой тюрьма.
Дурак рассчитывает цвесть,Лишь для таких, как я, не тайна,Что счастьем ведает случайность,Так отчего ж о нём жалеть?
Прими ж раба во чрево, гроб,Но перед тем как крышкой хлопнуть,Я поднатужусь, в гробе чтобМне от своей же жёлчи лопнуть…
Мы живём, под собою не чуя страны,Наши речи за десять шагов не слышны.
О. Мандельштам
1.
Мой дед, попав в капкан-слова,Лёг из-за них под жернова.И с тёткой шутку сыграл бес,И лагерь был для них ликбез.
За ними я не замечалЗрачков тоскующий оскал,Лишь много лет спустя потомМне лёг на грудь, как снежный ком.
2.
Морозец трескучийДьявол ему рад!Разве кому лучше,Когда шестьдесят?
Разве с Бела-моряКого нежит свист?Не один тут с горяСтал рецидивист.
Побежит машинаЗа барак-село,Эх, ты жизнь – малина,Камень да кайло.
3.
Расшиблась жизнь о груду скал,И поугас души запал.А то, что ты в душе сберёг,Легло, как иней на порог.Коснулся снег земли, как пух —И обезлюдел мир вокруг.Лежи – в гробу как – не дыша,Лишь тихо слёзы льёт душа.
4.
Брякнул оземь доходяга слово, как мертвец:«Дать бы, братцы, в Москву тягу, всё равно – конец.Поглядеть бы, как живётся детям и жене,Так ли в щели и оконце лезет враг извне?Плюнуть бы на рожи – лица, что круглее дынь,Эх, Москва, базар-столица»…и упал. Аминь.