Журналист: Я только краем глаза глянул Ваше эссе «Прежде и потом», остальное прочесть не успел. Вы что испугались скандала? Вы решили, что Вас не поймут? Вы убрали свою публикацию, потому, что…
Художник: Не испугался. Но я не готов через интернет-скандал обсуждать такую сложную художественную концепцию. Я не боюсь скандала, но я слишком долго вынашивал эту правду, чтобы позволить невежеству плевать в мою сторону, как в сторону какого-нибудь записного лузера, который соорудил свой перформанс… Это моя боль, это – правда, но это не перформанс! По-моему, моё эссе «Прежде и потом» давно уже заслужило другую трибуну, интеллектуально более продвинутую, учёную и умную. Например, какой-нибудь ученый и авторитетный журнал. На днях я задумал написать очерк об иконописи и назвал его «Троица», быть может, пошлю его в ГТГ, пусть там немного потешатся и посмеются надо мной!
Журналист: Наш издательский «Дом КП» – один из самых мощных в России, если Вам это подходит, мы издадим Ваши статьи, монографии, эссе и очерки.
Если Вы не боитесь скандала, мы их озаглавим «Я знаю, как писал Рублёв».
Художник: Мои книги (их много!).
Журналист: Хорошо. Но вернёмся к Андрею Рублёву. Вы в своём нашумевшем эссе «Прежде и потом» (это название, по Вашим словам, Вы намеренно позаимствовали у Поля Гогена) открыто и прямо говорите о связи между искусством Древней Руси и художников постимпресионизма. Не слишком ли это поспешно и легко Вы ставите на одну доску творчество Ф. Грека, А. Рублёва и П. Гогена… Что это? Провокация или всё-таки своеобразный перформанс – то, о чём говорит Никита Михалков…
Художник: Нет, это не провокация (я далёк от провокаций в Сети и от каких-то намёков, не тот возраст). Я говорю правду. Художественно-поэтическое творчество Ф. Грека, А. Рублёва и П. Гогена очень родственно. Эти три великих художника имели родственное поэтическое видение, хотя и разные плоды срывали с него. Это не то, что три горошины в одном стручке, но это, как минимум, три горошины в соседних стручках! Зная сложность, мощь и целеустремлённость натуры Поля Гогена, зная в общих чертах, каким образом Богом даётся на земле подобное видение мира, мы можем проложить мостики для понимания творчества и личностных особенностей и наших великих иконописцев. Поверьте, эти три великих художника, были и великими поэтами, и они уже давно там (наверху) обнялись и обменялись крепким рукопожатием, потому что более родственного видения и мирочувствия трудно подыскать. По мне, так эти три художника просто близнецы-братья. И они это уже знают давно – мы не знаем…
Журналист: Хорошо, но это общие слова. Не могли бы Вы для наших читателей изложить это более развёрнуто?
Художник: Могу. Я полагаю, что теперь мало таких исследователей древнерусской живописи, которые бы часами с лупой в руке изучали дивные краски, линии, движки, пятна и приплески Рублёва!
Заметьте, что на это скрупулёзное изучение мастерства Рублёва у меня ушли годы и годы! Так что тем доброхотам и словоохотникам, которые с наслаждением станут терзать моё эссе «Прежде и потом», я бы посоветовал чуть-чуть подумать об этом…
Итак, мастерство Рублёва – это всего лишь только вершина айсберга, имя которого поэтическое видение иконописца. Что за этим стоит, я сказал чуть выше. А за этим стоит личность колоссального масштаба: кроткая, сильная, верная Богу и искусству, целеустремлённая.
Теперь мало кто догадывается, что так нарисовать нераздельную и слитную «Троицу» Рублёва очень непросто, на это способен был лишь Рублёв. Но теперь мало кто догадывается, что и нарисовать так миниатюры из Евангелия Хитрово мог лишь Рублёв! Он как будто создан был для такого рукописного Евангелия, а это Евангелие – для него!
Задумывается ли кто в наше время, как это непросто с такой невероятной поэтической силой нарисовать один ободок и даже узор круга, в который вписан ангел с книгой (они точно врезаны стеклорезом в пространство). А одежды самого ангела, а складки этих одежд, а их графика, а его крылья, а этот полёт, а этот звучный голубец, который кажется с какой-то силой и мощью атлета, словно прилипли намертво к страницам Евангелия! Это очень непросто так нарисовать вообще, чтобы каждый штрих, движок, складка хитона и даже повязка в волосах ангела – всё это было так на месте, так разгорячено и как бы «припечатано» силой воображения к листу бумаги Евангелия. И всё это исполнено высокой мысли и поэзии!