Сделаю небольшую оговорку: нарисовать лучше, крепче, сильней этого ангела в круге, чисто механически, конечно, можно.
Но нельзя его нарисовать более поэтически. В этом и заключается вся сила таланта Рублёва.
Впрочем, я это уже сказал в моём эссе «Прежде и потом», к этой моей работе я и отсылаю читателей. Пока же приведу один фрагмент из моей другой рукописи «Чернецы». Это рассказ о современной иконописной мастерской и о современных иконописцах.
«Я знаю, как писал Рублёв»
Это не мои слова, а одного автора. Он задумал свою статью под таким заголовком, а потом исправил «Я не знаю, как писал Рублёв, и всё-таки знаю». Видно автор был эгоистически болен, склонен к мистике, да и упрям.
Так или иначе он был интуитивистом высшей пробы и часть этих знаний (пусть, быть может, экзотерических) передал и нам. Но нужны ли эти знания другим? Вот вопрос, который удерживает меня много лет, чтобы взяться за перо. Но время шло, теперь и впрямь многое в жизни изменилось, но одно осталось неизменным. Чтобы выглядеть в глазах современников сумасшедшим, не надо лазать по деревьям, свистеть по-соловьиному, кричать по-звериному, рвать при этом на себе волосы, доказывая, вы король Фердинанд VIII и прочее… Надо просто говорить правду. Как, например, в моём случае прийти в одну из иконописных мастерских и сказать: «Я знаю, как писал Рублёв, дайте мне кисти, яичную темперу, и я покажу. Как он это делал». Господа иконописцы сделают круглые глаза, дадут вам кисти и краски, вы испортите не одну иконную доску, и на этом всё будет покончено. Для иных вы останетесь сумасшедшим, а для иных – выскочкой, самозванцем, да ещё и еретиком, а те секреты, которые вы, быть может, и держали в голове относительно Рублёва, похоронят вместе с вами, закуют в железо, и заживо уложат в сосновый гроб… Так уж устроена жизнь: не дуй против ветра. Глупейшее из занятий на этой земле – быть выскочкой. Но и не менее глупо скромно помалкивать о знаниях, доступных вам на обочине жизни. Мы знаем немало примеров из истории искусств, да и не только искусств, когда гениальные догадки чудаков выглядели глупо, а глупейшие высказывания и возгласы остряков выглядели гениальными. Итак, я не знаю, как писал Рублёв, и всё-таки знаю.
Alla Prima
Если есть Троица Рублёва, значит, есть и Бог.
Расшаркиваться перед всем миром не хочу! И всё же. Троица Рублёва была написана мгновенно. Alla prima. Хотя вынашивалась всю жизнь. Я знаю, как она писалась. Знаю! Я это осязаю, обоняю и, если хотите… я единственный свидетель из ныне живущих, кто знает, как она писалась. Вот одна деталь. Можно ли о линии левосидящего ангела порезаться? Я утверждаю – да! Или этот изгиб тела от колен до плеча. Этот торжественно струящийся в бесконечность изгиб – ни что иное, как лепёшка, плоская, цвета в прозелень золы лепёшка. Зато края остры, как бритва! Более того, это края спирали, да, да, спирали, некогда бешено вращавшейся в мозгу художника. Неужели и это надо доказывать? Учёный скажет: сии психические процессы не изучены. Но сам Рублёв подписался бы под этими словами и гордился бы ими, потому что в те минуты, когда Рублёв – поэт, он не бесстрастен к труду поэзии.
Всё то, что я пишу, смешно?
На каком языке можно изъяснить то, что я чувствую? На русском? На немецком? – Бред!
Как глупо устроен мир, когда очевидные, лежащие на поверхности вещи хочешь объяснять, а выходит, что в конце концов расписываешься в своём сумасшествии.
Физики и лирики
Известное изречение, которое у нас нравилось всем в 60-е годы, «Физики и лирики» должно было появиться в среде физиков, поэтов и художников в середине 20-го века в Европе! Нильс Бор, Альберт Эйнштейн, Пабло Пикассо и Сальвадор Дали. Разве это не те имена и не те личности, которые могли бы возглавить шествие по земле, и физики, и лирики 20-го века!
«Физика должна быть увлекательной! Наука – это приключение! А математика столь же прекрасна, как и красивейшая из женщин!» Так, кажется, говорил А. Эйнштейн в одном английском фильме о нём. И ещё где-то Эйнштейн говорил, что математику и физику воображение так же необходимо, как поэту или художнику! Вот кто бы мою теорию «Прежде и потом» понял бы быстрее, чем всё мировое искусствоведение!
Я люблю универсальный гений Эйнштейна, прежде всего, за его чрезвычайную и парадоксальность, и своеобразную художественность в постижении мира! Воистину, А. Эйнштейн и П. Пикассо и по органичности, и по оригинальности, и по новизне, и по таланту стоят на одном уровне достижений на протяжении всего 20-го века!