Итак, автор ни на что не претендует, меньше всего он хотел бы известности или, не дай Бог, славы через скандал! Также, не претендуя на ученость, автор намеренно не касается богословского аспекта исследуемого вопроса. Глубокие теоретические и сакральные аспекты творчества великих русских иконописцев толково и подробно освещены в русской богословской и критической мысли.
По мнению автора, он должен сказать «А», и этого будет довольно. Но этот звук «А» произнесен автором без всякого, даже малого тщеславия – ибо автор догадывается, какой силы звуки русского алфавита обрушатся на его голову…
Но автор произносит этот звук «А» по его твердому убеждению, для того чтобы знания, доступные его слабому разуму, не остались втуне. Глупо держать при себе золотую монету, когда ею могут другие воспользоваться.
Начало
Кажется, начало пристального изучения, по крайней мере, пристального внимания к русской иконе было положено еще собирателями Третьяковым, Буслаевым и А. Матиссом, когда европейская знаменитость в 1911 году в сопровождении И. С. Остроухова впервые в России ознакомился с собранием русских икон. Знаменитый художник пришел в восторг от «русских примитивов», сказав, что русским художникам надо учиться у русских художников-иконописцев, вместо того чтобы осаждать Францию.
В 1913 году в Москве была устроена первая выставка русских икон. У широкой публики и творческой интеллигенции точно с глаз упала повязка. Все наперебой стали говорить о необычайных красотах русской иконописи. Появились первоклассные статьи о русской иконописи. Художники, поэты, художники-реставраторы, художественные критики, богословы – все были единодушны в своем мнении.
Так были положены искусствоведческие и богословские традиции изучения иконописи.
И. Грабарь, Тухенгольд, Лазарев, Алпатов, Е. Трубецкой, П. Флоренский – какой пышный цвет отечественной богословской и художественной мысли!
Так, в начале 20-го века было сделано открытие древнерусского изобразительного искусства, какое теперь можно смело отнести к лучшим открытиям наряду с наукой и техникой 20-го века.
Мои арабески
Я полон дум о русской иконе, но мне хочется вначале послать все, что я слышал и читал, куда подальше. Мне хочется начать писать о русской иконе с чистого листа. Вот почему я, немного подумав, к слову «арабески» прибавил «мои», да, это мои арабески, не Николая Васильевича Гоголя и не чьи-то еще – мои.
Итак, мысли, метафоры, догадки, гипотезы витиеватый слог, наподобие вязи арабского орнамента, – все это мои арабески.
Не монография, не капитальный научный труд, а вязь, орнамент или заметы сердца – все это мои арабески.
Я полон дум о русской иконе. Я полон новым взглядом на иконописные вещи. Сам для себя я иногда называю иконы Рублева «иконописный стих».
Наша юродивая русской поэзии Ксения Некрасова великолепным чутьем угадала в Рублеве поэта. Я не угадываю, я не догадываюсь, я знаю, Рублев – могучий поэт: мечтательный, сдержанный, простой. Рублев лишь по длиннополым черным одеждам чернец, а по состоянию души – поэт. Муза мощным взмахом невидимых крыл являлась к нему и освещала его келию. Молясь и постясь, Рублев поддерживал в себе пламень поэзии. А они в ладу одно с другим: пост и молитва и поэзия. Нам, поэтам 20-го века не хватает поста и молитвы. Рублев – это молельник с кистью в руках или это поэт, какой вымаливал свои озарения? Вымолить можно у Бога многое, но не поэзию. Поэзия не вымаливается у Бога, а дается; поэтами рождаются, а не становятся.
Состояние души Ф. Грека и А. Рублева – это что? Это молитвенный стих? Молитвенный подвиг или это поэзия? Или это краски одеваются молитвами?
Моление в красках, это уже сказано. Итак, молитвенный подвиг Рублева – это и есть молитвенный стих, но это молитвенный стих в красках.
Рублёв лишь по длинным непроницаемым одеждам чернец. По состоянию же души – это великий поэт. Златоглавые купола, соборы, церковное сладкоголосое пение, молитвенный подвиг монастырей, собственный молитвенный голос – все в Рублеве соединилось в единый источник, оно зажглось в нем небывалым огнем невиданных красок. На это способна только поэзия.
Так что же в Рублеве в начале – поэт или художник, чернец или иконник? Поэт в поэте всегда первичен, его послушание вторично. А иконное дело, как мы знаем, было для Рублева сначала послушанием.