Когда уяснишь для себя ту простую истину, что гармония создается из хаоса: она по крупинке, по песчинке собирается из него, тогда становится понятным и работа поэта по принятию звуков в свою душу. Тогда начинаешь и на «Троицу» Рублева смотреть не как на что-то чуждое поэзии. Прибавим к этому известную мысль о том, что Вселенная – это колоссальная спираль, которая сворачивается или разворачивается, это уж как кому угодно, прибавим к этому, что и жизнь наша на земле – это все та же спираль. А теперь соедините в себе эти две мысли: снятие звука (цвета) с надмирных высот и внесения их в мир. Теперь гляньте на «Троицу» Рублева. Первое, что видите вы – это круг, в какой вписываются три ангела. Если немного постоять, подумать, то это будет круг, похожий на спираль…
Стоп, мы подошли к самому важному, самому существенному в знаменитой «Троице» (тут я снова прибегаю к своим личным чувствованиям).
Линия, пятна красок, движки, заливки в сумасшедшем вихре и при этом в поразительной тишине, кажется, сами собой закручиваются в спираль! Да, да. Это самое главное, существенное, это, несомненно, только спираль! Плечи ангелов, линии их рук, ног, седалища, склоненные головы, и даже изогнутый в виде буквы О мамврийский дуб – все это несомненная спираль. Все подчинено вращению спирали.
Теперь, имея свой собственный опыт, свидетельствую: поэтическое видение А. Рублева есть древнейший памятник на земле. Памятник самой ранней поэзии. Нет ничего на земле древнее этого. Наверное, нет. Такое видение на земле вовсе не новость. Но в истекающее тысячелетие оно зафиксировалось лишь трижды: в творчестве Ф. Грека, А. Рублева и П. Гогена. Ваш покорный слуга пытается пролить свет на подобное видение. Это видение имеет цикличность, оно повторяется на земле. Свидетельствую: когда творишь по этой схеме (речь идет о состоянии в мозгу), ясно ощущаешь внутри себя вращение спирали, бурю, вихрь, подъем. Эта спираль скорее туго закручивается, чем раскручивается. Чем туже сужаются кольца спирали в мозгу, чем больше и глубже его угнетение присутствием музы, тем ярче цвет и певучее линии, тем крепче рисунок. Подчеркиваю, то, что у Рублева называется певучестью линии, совершенством композиции и яркостью цвета, то у Пушкина называется размером стиха, его строфикой и благозвучием. Но природа поэтического видения у Рублева и у Пушкина, принципиально разные. Если Пушкин только поэт, то Рублев и поэт и художник.
Еще о спирали. Взгляните внимательно на фрески Феофана на Ильине улице, гляньте на его «Успение», взгляните на Архангела Михаила Рублева, на его «Троицу». Скользните взглядом по таитянкам Гогена (особенно в полный рост), скользните взглядом по моим вещам. Неужели надо объяснять, что это одни и те же краски, плоскостность рисунка, одни линии, каким как будто хочется свернуться в спираль? Эти как будто одни и те же краски, но все это сделано разными людьми, все это сделано людьми разной энергетической мощи.
Поспорьте со мной. Хотя Ф. Грек, А. Рублев и П. Гоген уже давно не спорят.
О состоянии
Повторяюсь и еще повторяюсь, я адресуюсь к состоянию. Я настаиваю, я делаю акцент на состоянии. То, что у поэта зовется метафорой, то у нас зовется краской. То, что в стихах зовется мужской, женской или опоясывающей рифмой, то на холсте зовется каркасом рисунка, линией, а в иконе – прорисью. То пространство, что на бумаге отведено под буквы, то в иконе заливается роскрышью, а затем красками (минералами, толчёными на стекле вместе с эмульсией). Напоенные светом и красками строчки поэта остаются жить по принуждению. В таком же напряжении (или принуждении) остаются и краски, хозяин такого действия – мозг поэта. Мозг поэта в эту минуту подобен кратеру; раскаленная, расплавленная магма – это сокровище! Поэт скажет: и… камера пыток!
Сентенции
По движкам, заливкам, плавям, пробелам А. Рублева или Ф. Грека можно судить о состоянии. По динамике и совершенству рисунка – по глубине их самоуглубления.
«Троица» Рублева, выполненная масляной краской, выглядела бы чудовищно неправдоподобной. Рисунок «Троицы» не настолько силен, чтобы быть звучным в масляной технике.
Краски Ф. Грека в новгородских фресках – это такая же энергетическая мощь, какую мы видим в таитских работах Гогена. Но краски Ф. Грека – это скорбная система, краски же Гогена – это радуга.
Легкий, подвижный мазок Рублева, его пробела, притинки, его точно «дымом писаные краски» очень графичны. Рублев по рисунку – прирожденный график, но он и прирожденный колорист – краски не толпятся друг подле друга, как у Гогена, краски Рублева поют.