Я только могу повторить эти слова, применительно к моему цвету в живописи, теперь безвозвратно загубленному…
И снова о грустном, о печальном: о моём письменном столе, который набит моими рукописями, о его немоте и неспособности говорить с миром во весь голос. Вот почему мой стол, «мой нежный деревянный друг» мне иногда напоминает мой собственный гроб… Но не будем об этом.
Кто бы и чтобы мне об этом не говорил, а поэтическое видение, родственными узами которого связаны и А. Рублёв, и Ф. Грек, и П. Гоген, у меня вызывает много вопросов. Скажу сразу и прямо: я не очень высоко ставлю подобное видение художников! Это, конечно, не видение Леонардо да Винчи или Рафаэля, или Веласкеса и Гойи, которые могли творить чудеса в живописи, чудеса рисунка и колорита!
Наше видение не таково. Это очень специфическое состояние души, которое позволяет нам творить красками. Правда, это же состояние одновременно нам позволяет и заниматься поэзией, писать стихи и первоклассную прозу! Например, другим, даже великим художникам, это делать было затруднительно…
Что ещё? То, что Поль Гоген – это, быть может, действительно самая «беззаконная комета в кругу расчисленных светил», об этом спору нету. Как и нет сомнения в том, что траектория его земного пути и творчества рано или поздно пересекутся с творчеством наших великих иконописцев. Кажется, я первым указал на это. Правда, какая мне в этом корысть?
Теперь наши великие умники из научных журналов, эстеты, искусствоведы, религиоведы и знатоки древнерусской иконы даже не обратят внимания на это… Вот почему я кладу мои рукописи в стол, как в могилу…
Кто пятый?
Новый Алипий грядёт, он уже вызревает в сердце России.
Когда мне радетели за православие читают мои строчки об искусстве Рублёва или Ф. Грека, а потом как бы невзначай наталкиваются, как на пеньки, на мои выкладки о П. Гогене, мне хочется подать им руку, чтобы они не споткнулись и не расшибли себе нос…
Мне хочется препроводить их назад, к Святому Писанию, к притчам Христа, да и вообще к библейской мудрости.
Ведь Бог, о котором мы все так много и упорно думаем, мы жаждем все Ему угождать, ходить перед Его глазами безгрешными – этот Бог всё устроил так на земле, что «без Него ничтоже бысть, еже бысть» (Ин. 1,3).
Иными совами, у Бога всё очень просто и всё очень непросто. Всё сложно. Эту невероятную сложность может разрешить только одно – наша бесконечная вера и любовь к Богу. «Вера тебя спасла», – говорит Христос одной женщине в толпе, которая прикоснулась к Нему, чтобы исцелиться.
Когда говорят о великом искусстве А. Рублёва, то говорят обыкновенно о его глубокой вере и любви, и это верно. Бог дал ему сначала талант, а потом силу и стабильность таланта по вере.
Когда начинают говорить о язычнике и даже как о «дикаре и безбожнике» Гогене, то обычно не знают что сказать, когда вопрос касается веры.
Но «всякая суть возможна у Бога», Бог не расточителен, давая талант. Не будь настоящей и глубокой веры в себя как художника, новатора, личность, не будь этой веры в себя (а значит, и в Бога), Поль Гоген едва ли прожил по интенсивности, плодотворности и яркости и половину той жизни, которую прожил.
Можно ходить по воскресеньям в храм, можно долго и упорно стоять на коленях в молении о таланте, а не иметь и половину той веры в себя, в свой талант, какие имел этот «дикарь» и «многоженец», этот «индеец и бунтарь», этот «волк без ошейника».
Это кажется странным, недопустимым, даже кощунственным? Но это только поначалу так кажется. «Кто не собирает со Мной, то расточает», – говорит Спаситель. Отец наш небесный на то Он и Отец, чтобы видеть насквозь наше сердце.
А теперь в заключение я скажу о себе недостойном. Я верующий, православный человек, пощусь и причащаюсь Таин Христовых – я не кощунник. Но видит Бог, что вера моя слишком слаба, вера в Господа нашего Иисуса Христа и вера в себя как художника (особенно после моих злоключений, болезней и пересыльных лагерей…).
Вот почему я иногда думаю, что мне лучше бы было родиться во времена Лескова и его соборян, чем в наше советское полуязыческое время. Воинствующий атеизм в СССР нам всем принёс немало вреда.
Вот почему я иногда думаю так, что для Бога важней во мне не талант поэта или художника, а тот криволинейный путь омрачения, каким я шёл, неся этот талант.
Вот почему язычник и безбожник П. Гоген, его личность, характер и судьба в глазах Господа выглядят вполне как христианским, полезным явлением.
А моё маловерие в себя и Господа выглядят иногда как язычество. «Муж двоедушен, неустроен во всех путех своих» (Иак. 1,6–8).