Так сказал А. С. Пушкин о Поэте, которого посещает Муза, посещает вдохновение.
Но монах Рублёв очень умело взнуздывает это состояние «транса», когда к нему приходит Муза. Я полагаю, что Иисусова молитва – это было одно из самых малых молитвенных правил его. Потом, много позже, Феофан Затворник говорил, что самое важное – это надо возбудить в себе молитвенный дух. Вот, смею думать, что в этом постоянном возбуждении молитвенного духа и находился Рублёв.
Иначе я не могу ничем иным объяснить его поразительно ровное горение поэтического – молитвенного творчества.
Рублёв – монах, молитвенник, постник, а теперь и святой. Какие нужны ещё доказательства, что это был праведник нашей земли, был великий художник и поэт, призванный Богом на святой иноческий путь. Я твёрдо знаю, что такой талант даётся от Бога, но и такой земной путь тоже даётся от Бога.
Преподобный Андрее, моли Бога о нас грешных.
Хиваоа – последнее пристанище
Поль Гоген закончил свои дни на небольшом острове Доминик, входящем в Маркизский архипелаг. Здесь он провёл последние полтора года жизни. Гоген прекрасно осознавал свою роль в искусстве, он прекрасно владел не только кистью, резцом, но и пером. Вот что он писал о себе и о своём искусстве в ту пору:
«Моё творчество, рассматриваемое как непосредственный результат в области живописи, имеет гораздо меньшее значение, чем его окончательный моральный результат: освобождение живописи, отныне избавленной от всех препон, от всех гнусных сетей, сплетаемых школами, академиями, а главное, посредственностями» (из книги П. Гогена «Прежде и потом»).
Что касается моей скромной персоны, то я в силу известных обстоятельств принуждён довольствоваться ещё меньшим.
Единственное, что будет возрастать по мере возрастания моей известности (если такое случится), то это мой практический и теоретический опыт в деле изучения, сближении и пересмотра искусства древних русских иконописцев Ф. Грека и А. Рублёва, и П. Гогена. Это искусство имеет один корень, родственный, поэтический.
Если в тёмном тоннеле нашего невежества и незнания в этом вопросе мне удалось зажечь первому спичку, я буду счастлив и этим.
Эпилог
Один крупный политик говорил, что история к нему будет благосклонна, потому что он её хочет написать. То же самое и история искусств – и в ней остаётся немногое. Время течёт, как широкая река Амазонка, и даже в сотни раз шире. Кому-то удаётся проплыть по этой реке крупным бревном, кому-то зацепиться корягой, я был бы рад, если бы мне и моим выводам удалось зацепиться в истории искусства сучком…
Эйнштейн учил, что объяснять мир нужно просто, как только возможно, но не проще. То, что я изложил выше о родственности видения о близости Ф. Грека, А. Рублёва и П. Гогена, это как раз та простота, объяснение которой не бывает проще. Проще некуда. Но, увы, даже эта простота людям трудна, они её просто не видят. По-видимому, Библия права: люди имеют глаза и не видят, имеют уши и не слышат.
По-видимому, и меня грешного освищут ещё не один раз! И ударят по рукам не один раз. А ведь раньше за такие «ереси» сжигали на кострах… Например, Джордано Бруно за то, что он любил солнце и говорил, что это мы движемся вокруг него, а не оно вокруг нас.
С. Иконников. «К проблеме поэтического в изобразительном искусстве Древней Руси и художников постимпрессионизма».
Черновые наброски, конец 70-х – нач. 80-х гг., г. Москва
Записные книжки С. Иконникова
Гоген был до мозга костей поэт и как личность по уму и разносторонности своего дарования дал бы сто очков вперёд любому из своих современников, в том числе и Сезанну. Ведь не случайно же его рука так тянулась к перу, как у д᾽Артаньяна к шпаге. Какое великолепное и разностороннее дарование имел этот человек от природы, и как он не смог им воспользоваться в полной мере! (Живописец, резчик по дереву, скульптор, писатель). Впрочем, он поставил перед собой ещё в молодости одну цель – стать великим художником, и он им стал. Какие претензии к нему могут быть у нас, сопливых потомков? Никаких. И всё же… внимательно рассматривая репродукции с его картин и восхищаясь ими в залах Эрмитажа или Пушкинского музея, проходя мимо проникновенно будоражащего и морализующего Ван Гога и становясь в тупик перед холодным искусством Сезанна, я прихожу к неоднозначному выводу. Моя любовь к этим трем пророкам современного искусства пережила как бы три фазы: сначала был Ван Гог с его болезненным, как кровоточащая рана, взглядом на мир, затем Гоген, теперь Сезанн, из этих художников и вышел Русский Авангард 20-х гг.