Это была философия, мистика и одновременно поэзия! А Феофан Грек по дарованию и по своему видению мира был Поэт с большой буквы! Он был поэтом и Византии, и Древней Руси. Прямой его наследник и ближайший родственник по видению мира – это наш преподобный Андрей Рублёв. Можно только удивляться, как такое необычное, редкое, яркое, но всё-таки повторяющееся видение в мире однажды и одновременно встретилось в Москве (два великих иконописца, по летописям, участвовали в росписи Благовещенского собора в Московском Кремле!). Но этого вопроса мировое искусствоведение не касалось никогда вообще…
А далее мировое искусство точно запамятовало о многом в себе, искусство подобного поэтического рода как бы погрузилось в забытьё, в нём начался наблюдаться какой-то провал памяти и даже пропасть… И только в конце 19-го века во Франции это видение снова напоминает о себе и о своём могучем воздействии на мозг и душу человека – это видение как бы делает кульбит и напоминает о себе в лице «дикаря и мечтателя», художника… Поля Гогена! Это сильно упрощённая и недооценённая фигура художника в мировой живописи, корни его искусства, восходят, вероятней всего, к седой древности… Эти корни в глубине своей очень родственны и корням Ф. Грека!
Вот какими изначально красками должны были быть и краски феофановых фресок, что, собственно, и подтверждено в раскопках на горнем месте в церкви Спаса Преображения в Новгороде! Они должны были быть такими же свежими, яркими и живыми, как и у Поля Гогена. Для меня это очевидно.
Так что В. Сарабьянов и другие наши современники просто не понимают искусства великого византийца, они не понимают природу его видения.
Незнанья жалкая вина, как говорил А. Пушкин. И ещё необоснованное высокомерие научных кругов в Москве – это всё только вредит выяснению правды искусства и не открывает, а закрывает нам глаза на истину.
Когда я смотрю на свои картины последних лет, краски которых точно выгорели на солнце и потеряли интенсивность цвета (как, кстати, точно обожжённые краски на фресках Феофана Грека в Новгороде, которым более 600 лет!), я говорю: «Вот совершенно родственные краски-близнецы, которые уничтожены точно огнём! Но одни краски, по-видимому, поблёкли вследствии многих пожаров, а другие погибли вследствии пожара в мозгу художника, в котором полыхал какой-то пожар… В мозгу художника как будто вследствии перенапряжении перегорела нить накаливания лампочки…»
Но кого теперь это волнует? Кому теперь это интересно? И кому это нужно теперь, что я бы мог многое вам поведать и об искусстве Феофана Грека и Андрея Рублёва, и Поля Гогена, да и об искусстве их близкого родственника с печальной судьбой Сергея Иконникова…
О великом учёном В. М. Бехтереве, изучавшим всю жизнь мозг человека, его коллеги говорили, что анатомию мозга знают только двое: Господь Бог и Бехтерев… Хочется добавить, что в нашем случае и мозг великого византийца Ф. Г. и великого француза П. Г., и нашего Андрея Рублёва – это великая всечеловеческая тайна, которую мы хотим разгадать. Но, по-моему, только Богу известна эта великая тайна творчества, она даже такому великому учёному и психиатру, как В. М. Бехтерев, была не по плечу…
По В. М. Бехтереву, художники и поэты, которые обладают незаурядным талантом и воображением, обязаны своим талантом и плодами его более бессознательной сфере своей деятельности. Совершенно верно! Поэты часто вообще живут как бы в двух плоскостях реальности – в реальном измерении своей личности и в области представлений. Фрески Феофана Грека в Новгороде и «Троица» А. Рублёва, и картины П. Гогена на райской земле Таити – это ничто иное, как область представлений и мощного воображения художников и поэтов, какими они и были созданы Богом. Бессознательное тут гораздо более важно для творчества, чем сознательное.
Феофан и кино
– Нет, – говорил я жене после очередного просмотра фильма о Рублёве, – плох Феофан у А. Тарковского в фильме «Андрей Рублёв», плох и совсем не похож. Н. Сергеев хороший артист, но только не для такого поэта и художника, каким был этот византиец и мудрец. Феофана Грека даже в старости должна была отличать какая-то особая страсть и мудрость, и одновременно поэтическая дерзость!