Итак, первый вариант судьбы Бендера – это его дьяволизация – переход романа в мистическую плоскость. Если бы у Ильфа и Петрова, людей, безупречно воспитанных, все было бы со вкусом так же плохо, как у Булгакова, они бы, конечно, написали Бендера-сатану. Но дело в том, что гению, как я повторяю, на каждой лекции, хороший вкус необязателен, поэтому Булгаков и написал свой гениальный, отвратительный роман.
Второй вариант для Бендера – не угадаете, но он вполне реален: чем мог бы заниматься Бендер во второй половине 30-х годов? Он мог бы работать по своей первой профессии. Но эта первая профессия, конечно, не демонстрирование публике на Херсонском рынке толстого монаха, которого он выдавал за женщину с бородой. И не выступления в образе факира – любимца Рабиндраната Тагора. Нет, первой профессией Остапа Шора был уголовный розыск. И Бендер должен был стать таким человеком, чтоб очистить образ чекиста. Вот обратите внимание: каждый раз Бендер имеет дело с главными опасностями эпохи – в первом томе с бывшими, во втором томе с новыми миллионерами, которые завелись, как раковая опухоль в ткани советского общества. Разумеется, в третьем томе тему чекистов никак нельзя было обойти. Бендер мог стать хорошим чекистом.
Кстати говоря, не знаю, как Петрова, тоже сотрудника МУРа и человека с хорошими прогностическими способностями, но Ильфа, по записям современников, очень интересовали пертурбации в этом ведомстве. Он первым сказал: «Ягода сошла», имея в виду, что Ягóда, по всей вероятности, кончен. Он первым почувствовал, что наступает время террора. Он первым сказал, что подхлимаж больше не нужен. Это он сказал: «Сейчас подхалимов отлучают от зада, как младенцев от груди». И это верно. Подхлимаж больше не срабатывал. Уже нужно было только истребление. Именно Ильфу принадлежит гениальная фраза: «Страна непуганых идиотов – самое время пугнуть». Конечно, он не мог обходиться без контекста русской классики. И к какой книге он здесь реминисцирует? Конечно, известной. [Пауза] Вот вам и доказательство, что контекст ушел. Это дебютная книга Пришвина «В краю непуганых птиц».
Так вот интересно здесь то, что Бендер мог бы стать классово своим следователем. Он мог бы потянуть из «бывших». Он, конечно, не может переделаться в управдомы, но стать отважным чекистом Бендер может: у него прекрасные связи с этим миром, кроме того, он переродился, Бендер же всегда становится на победившую сторону. Конечно, у него есть стилистическиерасхождения с Советской властью. «Она хочет строить социализм, а я не хочу». Но ведь, простите, следователи и не занимаются тем, что строят социализм. Они продолжают бороться все с теми же «бывшими». А как от строителей от них никакого проку.
Бендер мог превратиться в положительного мента или в положительного чекиста. Самое поразительное, что такой образ у нас в культуре тоже есть. И, конечно, вы его легко угадаете. Я же говорю: свято место пусто не бывает. Обратите внимание, что образ этот нащупан опять соавторами. И опять двумя. Потому что когда пишут двое, они в диалоге разгоняют свой ум до предела. Конечно, появляется Глеб Жеглов. Я не хочу сказать, что Вайнеры – это такая же талантливая пара, как Ильф и Петров. Боже упаси, Царство им Небесное. Но они очень точно нащупали ту нишу обаятельного мента, которая сменила нишу Бендера. Что мог делать Бендер в 1945 году? Он мог разоблачать банду «Черная кошка». А почему? А потому что он прекрасно знает преступный мир и вместе с тем он благородней «Черной кошки».
И, разумеется, в этом романе соблюдается главное требование донкихотских историй: при Дон Кихоте, при главном герое, при обаятельном мерзавце должна быть свита и, главное, при нем должен быть идиот. И этот идиот там есть. Это Шарапов, который, в сущности, тот же Балаганов. «Ну и рожа у тебя, Шарапов!» – это тот самый стиль, в котором Бендер общается с Балагановым.
То есть третий роман трилогии о Бендере, как вариант – это или «Мастер и Маргарита», или «Эра милосердия». И, кстати, обратите внимание, что в их экранизациях очень сходную роль играл один и тот же маленький, хромой, трагический, комический, замечательный артист – Зиновий Гердт. Михаил Мизайлович Бомзе сопутствует здесь Жеглову точно так же, как Паниковский Бендеру. Помните, Паниковский все время просит его пожалеть? И Бомзе в фильме и в романе, что очень важно, произносит: «Будет ли когда-нибудь эра милосердия?», отчасти повторяя мечту бабелевского Гедали об интернационале добрых людей.