Я судорожно начала вытягивать ленты из кос, которые успела заплести незадолго до его прихода. Волнистые пряди заструились по плечам, укрывая меня плащом. Это была моя единственная защита, но она не могла защитить от ярости, которая волнами исходила от Его Милости. Я чувствовала это кожей. От этого, а также от осознания услышанного мне стало по-настоящему страшно. Как же мне хотелось улететь отсюда!
«Нет, лучше бы я тогда умерла на поляне!»
Господин остановился рядом с кроватью и навис надо мной грозным исполином, его глаза смотрели на меня в упор.
— Хватит отмалчиваться! Слышишь меня, в Лесу после пожара были схвачены люди, женщины! Сейчас они в темнице и ждут своей участи. Все очень серьезно! — уже чуть мягче, видя, что я в ужасе от его слов забилась в угол, он произнес:
— Илинн, ты должна мне все рассказать, тебя нет другого выхода.
Я откинулась на резную спинку своего ложа и, закрыв лицо руками, беззвучно заплакала. Из ловушки Леса я добровольно угодила в ещё более ужасную западню. Теперь мне точно не выбраться.
Глава 43
Вода сочилась по каменным стенам, иногда капли догоняли друг друга, чтобы сорваться вниз крошечными слезинками, оплакивая узников, оказавшихся в подземелье замка. В сырых углах с тихим попискиваем копошились крысы.
Две длинные тени, то и дело выхватываемые из темноты горящими настенными факелами, скользили по коридору изломанными линиями. Это шёл Вард, четко печатая шаг, а за ним поспешал тюремщик, в руке которого был зажат зажжённый фонарь. В такт его шагам на поясе суетливо бряцала большая связка ключей.
Они дошли до пыточной, насмешливо прозванной «часовней» не то из-за количества времени, которое там проводили несчастные, не то из-за ее сводчатых потолков. Сейчас здесь было пусто. Свет тусклого фонаря в руках тюремщика на секунду осветил мрачные стены, на которых были развешаны кандалы и орудия пыток. Слегка замедлив шаг у дыбы, чернеющей в самом центре комнаты, маркиз и его провожатый направились дальше, пока не спустились по крутому проходу, ведущему прямо к подземным казематам. В их узких зарешеченных нишах то и дело доносились бряцание цепей и горестные стоны заключённых.
Маркиз кивнул тюремщику, и тот с готовностью отпер одну из камер. Заглянув в неё, он тут же ловко подвесил фонарь на крюк, вделанный в ее низкий потолок, а затем с поклоном остался ждать у двери. Вард вошёл внутрь и оглянулся по сторонам: пол здесь был покрыт гнилыми и досками, а в отдаленном углу, источая зловонные миазмы, стояло одинокое ведро с нечистотами. Кроме него здесь не было больше никаких других предметов.
Прикованная цепью, на груде прелой соломы у сырой стены сидела старуха. Ее длинные чёрные волосы облепляли лоб и спутанными чёрными веревками спускались по спине; сквозь грязное рваное рубище проглядывало тощее, покрытое синяками и кровоподтёками тело. Лицо от побоев было лиловым и опухшим, а один глаз заплыл, превратившись в узкую щелку. Но несмотря на это, от пленницы исходило какое-то странное спокойствие. Она сидела лицом к стене, поджав под себя скрещённые ноги и, кажется, дремала — устроиться поудобнее на полу ей не давали длинные шипы железного ошейника.
Услышав скрип ржавых петель и шорох одежды, она очнулась от забытья. Звенья ее длинной цепи звякнули, и пленница повернула голову к вошедшему.
— Аааа… — тускло проскрипела она. — Ваша Милость к нам пожаловали… какая честь.
Маркизу на секунду показалось, что на ее разбитом лице в этот момент ужом промелькнула легкая, еле заметная ухмылка. Он хотел на это что-то ответить, но лишь сдвинул брови и внимательно посмотрел на старуху. Она же не менее внимательно смотрела на него.
— Хм, Малинда, или как там ты себя называешь, — промолвил он, первым нарушая повисшую тишину, — долго ты ещё будешь упорствовать? Или понравилось висеть на дыбе?
— Что, так не терпится узнать правду, Ваша Милость? — вопросом на вопрос ответила старая ведьма. — А вдруг с ней и банку с червями откроешь, что тогда? А? Готов ли?
Она захотела рассмеяться от собственных слов, но вместо этого неожиданно глухо зашлась в кашле. Потом, с трудом отдышавшись, утёрла рот костлявой рукой с чёрными от грязи ногтями и просипела:
— О, Силы Леса, как хочется курить.
Маркиз молча окинул взглядом ее тщедушную фигуру в лохмотьях, а затем окликнул тюремщика, который все это время с готовностью топтался за дверью и дал ему несколько коротких распоряжений. Немного погодя тот принес старый обтрёпанный кисет, несколько длинных и сухих лучин, а ещё старую глиняную трубку. Увидя свои вещи, старуха очень обрадовалась и тут же схватила трубку тонкими, как крючья, пальцами. Плотно набив ее, она вопросительно посмотрела на маркиза, который все это время внимательно наблюдал за ней. Он взял одну лучину и ловко поджег ее от пламени фонаря, а потом склонился над старухой, давая ей прикурить. Огонёк с готовностью тут же прошёлся по поверхности трубки, и через несколько секунд старуха с жадностью затянулась. Жмурясь от удовольствия, она выпустила из ноздрей одну за другой тонкие струйки дыма. По убогой темнице поплыл густой запах табака.