Сначала я целилась в опустевшие гнезда, грустно запутавшиеся в обнаженных ветвях деревьев, но со временем приноровилась и могла уже попасть не только в них, но и в мелкую лесную живность — белок и глухарей. Случалось, что мы уходили глубоко в лес и часами плутали там, проваливаясь по колено в ледяной наст. Так однажды мы вышли совсем близко к Другой Стороне и замерли, оглядываясь вокруг: на припорошенных снегом деревьях, растущих на самой границе, словно приглашение к поцелую, висели букетики омелы. Было очень тихо, и только красное предзакатное солнце медленно оплывало в сером слепом небе.
Неожиданно какая-то лесная птица издала резкий гортанный звук, нарушив тем самым торжественность момента. Конь, стоявший рядом, тихонько заржал, выпуская из ноздрей облачко пара, и тревожно дернул головой. В ответ господин слегка похлопал его по шее — ну что ты, успокойся — и сильнее сжал держащие в руках поводья.
— Пойдёмте отсюда поскорее, умоляю! — торопливо сказала я, оглядываясь по сторонам чувствуя, как с каждой секундой все сильнее стынут увязшие в снегу ноги. — Мне здесь не нравится!
Господин лишь коротко кивнул, а потом молча протянул мне руку, помогая выбраться из сугроба. Я потянулась к нему навстречу, и он ловко выдернул меня из холодной ловушки. Потом он молча развернул коня, и мы поспешили домой.
***
Вернувшись домой и отогрев кое-как озябшие ладони, я поспешила разжечь очаг.
Когда яркие острые язычки схватились и начали весело пожирать сухую траву и щепки, я подкинула им несколько толстых поленьев — огонь с треском разгорался.
Жилище постепенно наполнялось теплом и ароматом смолы. И ещё чем-то очень уютным. Объяснить это чувство я не могла, но знала точно, что от него становилось очень хорошо на сердце. Наспех отужинав с господином вчерашними лепешками, сыром и вяленым мясом, я села на пол, на лохматую медвежью шкуру. На ней было немного неудобно и поэтому, немного подумав, я бросила сверху толстую пуховую перину, а потом прихватила одну из книг и с удовольствием нырнула в своё новое ложе, зарываясь в нем, как в коконе. Милорд сидел на стуле и, закинув ноги на стол, который жалобно ворчал и скрипел под тяжестью его сильного тела, менял растянувшуюся тетиву на арбалете. Я же старательно водила по страницам книги увеличительными стёклами, которые нашла среди прочих вещей, привезённых маркизом.
— А вот хорошо бы было, если прикрепить эти два стекла и носить их на лице — так же лучше видно, — я нацепила на глаза оба стеклышка, показывая, что имела в виду.
Его милость на минуту отвлёкся от своего занятия.
— У Мирабилиса были такие, — он пристально взглянул на меня и, не выпуская из рук арбалет, добавил: —Ты сейчас похожа на ночную птицу в гнезде, — при этих словах его тонкие губы растянулись в улыбке.
— Что с ним все же случилось, с этим Мирабилисом, Ваша Милость? — чуть помедлив, спросила я.
— С ним? — господин закончил с тетивой и потянулся, наконец, к арбалетным стрелам. Взял одну и подул на тонкое остриё, словно сдувая невидимые пылинки.
— Я точно не знаю, но слышал, что его наняла одна герцогиня, чтобы он изобрёл для неё эликсир вечной молодости.
Я невольно навострила уши.
— Да только протратился он знатно, но никакого омолаживающего снадобья так и не изобрёл... а потом и вовсе исчез поздно ночью. Ее Светлость просто помешана на своей внешности и была в таком бешенстве, что даже забила до смерти слугу, которому было велено присматривать за этим чудаком. Кто ж знал, что его сюда занесёт... в мой лес? — добавил он и направил готовый арбалет на невидимого врага.
— А герцогиня сюда не придёт в поисках этого Мирабилиса ? Его здесь, конечно, больше нет, ну а все же? — с опаской спросила я, укутывать поплотнее в пуховые недра перины.
— Хм… не думаю, — на мгновение задумался господин, а потом добавил:— Она злилась сначала сильно и даже устраивала поиски этого самозванца, как она его назвала, но потом выписала себе другого алхимика. Заперла его на этот раз в башне и сказала, что не выпустит, пока тот не изобретет то, что ей нужно.
Я отложила книгу в сторону и свернулась калачиком, размышляя о том, что рассказал милорд. Поленья медленно догорали в очаге; их обугленные головешки то вспыхивали янтарно-красными искрами, то снова чернели, покрываясь седым пеплом. Веки мои постепенно тяжелели, а глаза слипались, пока, наконец, совсем не сомкнулись. Я начала погружаться в дрему.