Глава 32
Деревня спала глубоким сном. Вокруг не было ни души, и только время от времени где-то вдалеке раздавался собачий перелай: местные псы неспешно несли ночную службу и лениво брехали, обмениваясь мелкими житейским новостями, произошедшими за день. Подлетев к самой окраине, я заметила небольшой домик, стоящий на отшибе.
«Наверное, здесь и живет та самая женщина, о которой говорила Малинда, — решила я, покружив немного над соломенной крышей. — Только вот почему колдунья решила выбрать именно ее? Судя по покосившемуся забору и облупившейся побелке на стенах, здесь достатком вовсе и не пахнет. Нужно, наверное, сначала приземлиться и рассмотреть все получше, а там будет видно».
Резкая тень, опередив меня, первой камнем упала на землю. За ней следом, сложив крылья, последовала и я. Покрутив головой по сторонам, внимательно огляделась вокруг и только потом приняла свой человеческий облик. Легко ступая, прошлась по двору и приблизилась к щербатой двери. Вдруг за спиной послышался лёгкий шорох. Оглянувшись, я увидела застывшую у стены сарая тощую ободранную кошку, которая напряжённо следила за мной, сверкая зелёными глазами. Поняв, что ее заметили и теперь с интересом рассматривают, она вжала уши в голову и испуганно зашипела:
— Шшшш!
— Шшшшш, — мой указательный палец легко коснулся губ. — Никому ни слова, хорошо? — подмигнула я ей.
Вместо ответа ночная охотница впечаталась в щербатую стену, а потом, выгнув спину дугой, молнией метнулась прочь, поспешно унося ноги. С беззлобной усмешкой я нашарила массивную ручку и, потянув ее на себя, осторожно вошла внутрь.
Изнутри лачуга оказалась такой же, как и снаружи — очень скромной, почти нищей. Прокопченный потолок, поддерживаемый почерневшими от времени балками нависал над земляным полом, отчего все вокруг казалось ещё меньше, чем было на самом деле. Но несмотря ни на что, здесь было довольно чисто и уютно, а в воздухе витал аромат хлеба и чуть скисшей ячменной похлебки. На лавке под окном, завешанного какими-то ветхими тряпками, я заметила женщину. Навалившись всем телом на кривоногий стол, которой стоял рядом, она глубоко спала, уткнувшись щекой в неудобно согнутый локоть. Вторая рука, красная и заскорузлая, свисала плетью.
Судя по всему, она очень устала за день и ее совсем не беспокоила неудобная поза, в которой она забылась, умаявшись от дел по хозяйству. Я подошла поближе и вгляделась в ее лицо. Бледное, чуть осунувшееся, оно было чуть присыпано веснушками. Волосы редкие, с блеклой рыжиной, видимо, в юности были цвета имбиря, но со временем выгорели от постоянной работы в поле.
«И взять-то у тебя нечего», - вздохнула я и собралась было уйти, как вдруг заметила стоящую рядом со столом большой плетёный короб. Я склонилась над ним, и в нос мне тут же ударил аромат молока и чего-то сладкого. Этот запах мне был знаком с самого детства, с тех пор, когда нянчилась с младшими братьями и сёстрами.
Внутри, как в колыбели, закутанный в грубое одеяло, лежал младенец. Он был совсем крошечный, все еще покрытый тонким пушком, который так свойственен новорожденным. Его, тонкие почти прозрачные веки, опушённые длинными темными ресницами, были плотно закрыты и слегка подрагивали во сне, а на лбу росинками выступала небольшая испарина.
«Наверное, ему нездоровится или просто жарко», - подумала я, пристально рассматривая пухлое личико.
Неожиданно ребёнок сморщился и тихонько закряхтел; его ещё беззубый рот собрался в маленькую гузку, а потом широко раскрылся, выпуская из лёгких пронзительный крик. Мать заворочалась на лавке и тихонько застонала, пробуждаясь от забытья. С трудом выпрямившись, она начала тереть кулаками все ещё полузакрытые глаза, хрипло приговаривая: «Сейчас, сейчас, я здесь».
Не дожидаясь, когда женщина окончательно откроет глаза, я бесшумно попятилась к двери и ловко выскользнула во двор, а потом на цыпочках прошлась вдоль стены дома и замерла у окна, то и дело прислушиваясь к иступленному плачу. Вот ребёнок на минуту затих, видимо, его вытащили из плетёных недр, а потом снова зашёлся, но уже не так громко.
— Ну что ты, малыш? У тебя болит животик, или ты проголодался? — успокаивающе произнёс тихий ласковый голос. — Давай я тебя покормлю.
Раздалось лёгкое шуршание одежды, и неожиданно наступила тишина, в которой отчётливо слышалось настойчивое чмоканье. И только голос продолжал нежно ворковать:
— Какой же ты у меня славный. Глазки у тебя, словно бусинки, а щечки - румяные пирожки. Так и съела бы тебя всего, моя сладкая горошинка! Вот вернётся скоро отец с работ из соседней деревни, и привезёт тебе подарки! — вновь послышался шорох складок холщового платья, и мерно в такт невидимому мне укачиванию, заскрипела лавка. — Ты моя радость, ты - самое дорогое, что у меня есть! Мой сыночек! Засыпай скорей, закрывай глазки!