Капустин о чем-то беседовал с Брутяном. Глаза у Ванечки продолжали блестеть, как у влюбленной девушки.
— Ты что имеешь в виду? — спросил я.
— Не похож, — тихо подошел и вмешался Крепышев.
— Как раз похож, — возразил Рыбочкин. — Только не это главное.
Новая должность шла Рыбочкину на пользу. В интонации его голоса я улавливал базановские нотки. Отдельные слова, их сочетания были тоже базановские. Раскованность, способность быть откровенным и многое другое, чему Рыбочкин так отчаянно сопротивлялся, постепенно проникали в него помимо желания, воли, и теперь некогда враждебное ему, чужеродное начало стало почти естественным. Этим влиянием можно объяснить мирную нынешнюю жизнь Вани Брутяна. Обстановка в лаборатории и ее независимое положение в институте давали основание надеяться, что путь этого молодого таланта будет не столь тернистым, как у его бывшего шефа и у шефа нынешнего.
— Мы бы, Иван, — подошел я к Капустину, — хотели взять четыре портрета. «Голову Базанова», «Портрет печального человека», этот, последний, если ты, конечно, не возражаешь, и какой-нибудь еще.
Капустин поискал глазами:
— Вот.
Увы, это был далеко не «Белый Базанов». Капустин вырезал его из камня электрической фрезой.
Как представитель администрации, Крепышев настойчиво подводил нас к мысли о замене «Портрета печального человека» чем-нибудь более жизнеутверждающим. Я попросил его не вмешиваться, предупредив, что можно испортить все дело. Крепышев смирился и даже выслушал, не перебивая, пространные, восторженные рассуждения Ванечки Брутяна по поводу только что увиденных работ. Выпив на голодный желудок водки, этот представитель «железной пятерки» совершенно размяк, ибо был сделан не из железа, а из того же податливого, не слишком прочного вещества, что и все мы. Лишь в определенной ситуации, при взаимодействии с определенного сорта людьми Крепышев превращался в некое подобие танка, сминающего все на своем пути. Такое перевоплощение было сродни «эффекту Базанова». Попадая в узкий интервал термодинамических значений, ничем не примечательная система вдруг проявляла свойства сильного ускорителя или, наоборот, замедлителя реакции, тогда как любое отклонение возвращало ей все признаки заурядности.
Кажется, в тот день нашего посещения скульптурной мастерской Рыбочкин сказал фразу, заставившую меня содрогнуться именно потому, что она была произнесена им, Игорем Рыбочкиным.
— Правда, — сказал Игорь, — всегда на стороне силы.
— Почему же тогда, — поинтересовался я, — ты не переметнулся в свое время к Максиму Брониславовичу?
— Сила была не на его стороне.
— А теперь, — спросил я, — почему ты не с н и м и? Ведь о н и победили.
— Победили? Они пришли на готовое.
— Кого в таком случае ты считаешь сильным? Себя самого? Базанова?
— Его.
— Даже теперь?
Рыбочкин кивнул.
— Даже теперь? — переспросил я, пораженный.
— Пока другой силы что-то не видно, — философически заметил Рыбочкин.
Мы привезли базановские «головы» в институт и заперли их в кабинете Рыбочкина. Предстояло заказать в столярной мастерской соответствующее количество постаментов, обтянуть их холстом, как это обычно делают на выставках, и пригласить Капустина. Договорились, что устанавливать, укреплять «головы», а также определять их местоположение в зале будет сам скульптор.
Целую неделю Ванечка Брутян рассказывал всем и каждому о Капустине. Глядя на его энтузиазм и желание увлечь за собой людей, вовсе не склонных к увлечениям такого рода, я понял вдруг, какой он, в сущности, еще юный.
Разумеется, наибольшее впечатление рассказ произвел на Юру Кормилицына. Позвонив однажды скульптору, Ванечка Брутян получил милостивое разрешение маэстро еще раз посетить его мастерскую «вместе с одним человеком, который очень хотел бы познакомиться с вашим творчеством».
Теперь Юра Кормилицын и его шеф ходили по институту как одержимые — проповедники и проводники нового искусства, которое стало объектом их поклонения. В неумеренности их восторгов я улавливал отголоски дней собственной молодости, когда на выставке молодых художников фотографировал капустинского «Икара», знакомил скульптора с будущим профессором, проводил дни и ночи в его мастерской. Два молодых парнасца, Кормилицын и Брутян, шли, казалось, тем же путем, каким некогда шел Базанов, прикасались к тому, что было его жизнью, любовью, бедой.
XXVIII
Долго не мог понять, почему Игорь все эти годы так ненавидел Гарышева. То, что они оказались конкурентами, лишь отчасти проясняло неясное. Конкуренцию Рыбочкину составлял не только Гарышев, но и Лева Меткин, и Крепышев. Идея целиком передать технологическую часть работы в лабораторию Гарышева принадлежала Базанову. Из всей «железной пятерки» Базанов предпочел его как самого тихого, скромного и интеллигентного представителя новой когорты, локтями пробивавшей себе путь к месту под солнцем.