На глазах тех, кто, по крайней мере, лет на пять был старше Кормилицына и Брутяна, происходил яркий во внешних своих проявлениях процесс, который я бы сравнил с затягиванием и распылением струи пульверизатором. Создаваемое разряжение заставляло жидкость подниматься по трубке, разбиваться на мельчайшие капли и образовывать нечто вроде искрящегося ореола.
Постепенно приобретало как бы двойной смысл, оттенок сомнительной добродетели и слово «культура». «Истинно» культурными считались уже не те, кто извинялся, случайно толкнув прохожего, кто что-то читал, знал, умел, но обладатели невидимых алмазов, рассыпанных в глухих недрах невозделанных душ. Культурный ценз был вытеснен и отменен всеобщим правом, а правда, как не без основания заметил Рыбочкин, все чаще оказывалась на стороне силы. Слово «культура» вместе с оговоркой «так называемая» стало употребляться для обозначения чего-то фальшивого, обременительного, тормозящего естественный ход вещей, тогда как создаваемый новой струей вакуум поднимал наверх незрелые, несформировавшиеся, еще находящиеся во власти рефлексов, но вместе с тем полные желания «дерзать» души.
Многие прыгнули тогда выше своих возможностей. Так сложились обстоятельства. Даже не мечтая ни о чем подобном, оказавшись наверху, они мертвой хваткой вцепились в доставшиеся им кресла. Это многое объясняет.
Пожалуй, именно то, что было симпатично в Гарышеве Базанову, оказалось особенно ненавистно Рыбочкину. Мягкие манеры и тихость конкурента он воспринимал как маску, а из всех видов масок эта была ему наиболее отвратительна. Как и Гарышев, интеллигент в первом поколении Игорь Рыбочкин собирал свой «багаж» по крупицам, ощупью, наугад, тайком от всех, с неимоверными трудностями и сомнениями, тогда как гладкость и тихость Гарышева, прикрывающая его «железную сущность», грозили обратить в прах затраченные усилия, а его самого, Рыбочкина, подвести к грани крушения, катастрофы. Если именно эта мягкость и эта вежливость — цель, то зачем мучительные преодоления и поиски? Так что высказывание Рыбочкина о взаимосвязи правды и силы я готов воспринимать как рецидив былого упрека Базанову, польстившемуся на внешнее и обманчивое.
Если Базанов выбрал в качестве преемника не откровенно «железного» Меткина, не примитивного Крепышева, но мягкого, вежливого Гарышева, то не означало ли это, что и в самом Базанове, за которым все эти годы он, Рыбочкин, шел в огонь и в воду, было много внешнего, напускного — той же интеллигентской дешевки, которая заставляла содрогаться и негодовать честное сердце воина? Не оказался ли голым король? Не получил ли простодушный солдат в награду за безупречную службу черта в придачу к серебряной табакерке? Вот чего, наверно, опасался и недопонимал Рыбочкин, обдумывая свою предыдущую жизнь.
Минутная усталость и равнодушие Базанова обернулись для Игоря сосредоточеньем множества вопросов, ядром, сутью всего, что произошло, происходило и должно было произойти с ним. Рыбочкин не желал протянуть руку дружбы Гарышеву, купившему индульгенцию на украденные деньги — те самые, которые были накоплены Рыбочкиным в течение многих лет честного труда.
Даже поместив себя мысленно на место Игоря, я не мог бы испытать к Гарышеву тех сильных чувств, которые постоянно испытывал он. Впрочем, что касается неумеренных, непомерных, но тщательно скрываемых эмоций, то Игорь с Гарышевым были чем-то схожи. Как, впрочем, и с Френовским. Вообще стоило им сделать несколько шагов друг другу навстречу — и через год-другой они забрали бы всю власть. Только этого почему-то не произошло. Френовский и Базанов, ступив на путь вражды, пошли до конца. Никакие соображения выгоды, практической пользы не брались в расчет. Что касается чудаковатой пары Базанов — Рыбочкин, то она, мне сдается, прошла курс дополнительного обучения за круглым столом, под звон лат и риторических рассуждений о долге.
Да, Базанов получил лабораторию. И Рыбочкин в конце концов тоже. Но если соизмерить затраченные ими усилия с усилиями тех, кто в результате стал хозяином целого института, то окажется, что в чисто практическом отношении коэффициент полезного действия этих «наездников в латах» ничтожен. С таким коэффициентом рабы строили свои пирамиды.