— С жалобой. Именно с жалобой. Сколько они меня за нос водили с этим проклятым оборудованием!
— Чего от них ждать, Витя? — Январев берет другой тон. — Чиновники. Письмо не поможет. Только испортим отношения с главком. Хочешь, сам пойди в министерство. Ты — профессор, тебя должны выслушать, принять меры.
— Ни в какое министерство я не пойду. Нужно официальное письмо от института. Тянут они резину?
— Тянут.
— Без них я купить оборудование не могу?
— Не можешь.
— Тогда какого черта? Ведь это форменное вредительство.
— Такие дела иначе делаются.
Январев поджимает губы, чувствует себя в своей стихии. Конечно, Базанов не прав. Письмо ничего не даст — уйдет к тем людям, на которых Базанов собирается жаловаться. Весь его раж — пустое мальчишество. Только наивный человек может рассчитывать на действенность такого письма.
— Хорошо. Поехали в министерство.
— Жаловаться бесполезно.
— Почему? — на ровном месте взрывается Базанов. — Что ты из меня дурака делаешь? В институте ногами пинал. При Френовском. Теперь…
— Я пойду, — тихо говорю я, но Базанов больно хватает за руку, усаживает на место.
— Думаешь, я забыл? Твои подлости. Твой путь наверх. Теперь ты сидишь, раздувшись от самодовольства, в этом кресле, отращиваешь зад, вместо того чтобы носиться по министерствам, главкам, разгонять к черту всю эту шайку-лейку, выбивать оборудование. Ведь ты ничего не производишь, Январев. Тебе платят зарплату только за то, чтобы ты организовал работу как следует. Работа у нас поставлена из рук вон плохо. Вся твоя занятость ничего не стоит, если у меня больше года нет необходимых орудий производства. Я должен писать какие-то бумажки, справки, объяснительные записки. Ты спихиваешь на меня дела, даже о существовании которых я не должен знать. Ты поручаешь мне, я — Рыбочкину, Рыбочкин делает сам или поручает кому-то из своих сотрудников — и это дорога в никуда, Январев. Тем более, что бумажки твои годятся только на подтирку. Они нужны для того, чтобы ты и тебе подобные спокойно сидели в своих креслах. Через год о них не вспомнит никто. Главное, все заняты, все при деле. Я хочу жаловаться в министерство на бездельников, а ты меня не поддерживаешь, боишься потерять свое место. Подумай, Январев, какой это, в сущности, абсурд, какая короткая штука жизнь и как страшно прийти в нее человеком, а уйти — паразитом. И как рано все начинается, как цепляется одно за другое и как быстро наступает момент, когда уже некуда деться. Почему, Январев, нам не суждено даже простое товарищество? Мы кончали один институт, учились на одном курсе, и после всего ты мог пойти вместе с Френовским к директору, чтобы жаловаться на меня, требовать выговора только из собственной трусости и еще, может, потому, что я оказался удачливее тебя. Да признай же ты наконец это, признай и забудь, иначе зависть погубит тебя, сожжет дотла. Мы, конечно, равны, как говорится, перед богом и перед законом, но здесь, Январев, в этом институте, если ты не достанешь для меня нужного оборудования, ты просто окажешься лишним человеком и сделаешь лишним меня. Только не говори, что я не один в твоем отделе, что тебе и без меня хватает забот. Почему ты всегда не любил меня? Почему теперь не хочешь помочь?
Я не знал, куда девать руки, ноги. Мне показалось, что Базанов сошел с ума. Его горящий, вдохновенный взгляд выдавал дикую ярость. Кажется, Январев тоже понял, что он не в себе. В первое мгновение он схватил ртом воздух, но затем, наморщив лоб, стал внимательно слушать, сосредоточенно вертя в толстых, коротких пальцах красный карандаш. Потом спросил:
— Разве все это время ты работал один? Коллектив не помогал тебе?
Не ожидал от него такой выдержки.
— Больше других мне помогал Максим Брониславович Френовский. И еще ты.
— Спасибо за откровенность. — Голос Январева чуть дрогнул, но не повысился. — Во всяком случае, стараюсь делать то, что в моих силах.
— Тебе не хочется дать мне в зубы?
Базанов задиристо взглянул на начальника. Январев оставил в покое карандаш, и долго, целую вечность, они, не мигая, смотрели друг другу в глаза.
— Нет, — ответил Январев, — не хочется.
— Неужели?
Они снова смотрели друг на друга, не отрываясь.
— Извини, Витя. Два часа. Мне нужно к директору.
Не знаю, что ощущал Базанов, но я чувствовал, что попал в крупную неприятность. Только этого не хватало: стать свидетелем подобного объяснения. Базанову хотелось разрядиться в моем присутствии, его не интересовало, хотелось ли этого мне. Ему взбрело в голову дать при свидетеле пощечину одному из «железной пятерки», в качестве свидетеля он выбрал меня. Неплохо, Алик, совсем неплохо. Ну и влип же ты.