С ним всегда творилось что-то странное, непонятное: целился в недостижимое, невозможное и попадал шутя. Не только ему самому, но и окружающим казалось — случайно.
Комочек подпрыгнул и свалился камнем. Подхваченное ветром перо медленно опустилось на крышу. Он помнил об этом всю жизнь. Раскаивался. Многократно рассказывал, как о собственном преступлении, с различными, иногда взаимоисключающими подробностями. Как и все, что он обычно рассказывал. Что-то помнил, что-то присочинял, излишне драматизируя.
Мрачные стороны бытия, беды, несчастья придавливали его к земле, делали жалким, слабым, беспомощным. Похороны даже посторонних людей совершенно выбивали его из колеи. Он любил жизнь во всех ее проявлениях и боялся, избегал соприкосновений со смертью.
Не могу поручиться, что во время считанных семейных прогулок его дети веселились и дурачились больше, нежели он сам. Это был человек утра, яркого солнца. Радость возвращала ему талант, благородство и щедрость, как солнце возвращает земле жизнь. Его переполняла любовь, и он готов был дарить ее первому встречному. Это-то и настораживало окружающих. Раз он ласков, значит, ему что-то надо. Дружелюбен — заискивает. Добр — подкупает. Словом, скучный набор проверенных и перепроверенных аргументов, имевших единственный недостаток — неприменимость к тому, кто выпадал из общего правила.
Боюсь, что Базанов был приспособлен и приспосабливал себя не к той жизни, которой жил. С его умом, но с иным характером, вернее, иной натурой он бы десять раз приноровился к умнейшему Максиму Брониславовичу, ибо ничего не хотел для себя лично, кроме, возможно, свободы. Трудность здесь заключалась в том, что Базанову требовалась не видимость свободы, которую Максим Брониславович ему бы с радостью дал, но реальная свобода.
Он работал с полной отдачей, рвался вперед, совсем не заботясь о том, какое впечатление на Френовского это произведет. Вполне очевидно, что показное усердие больше бы удовлетворило начальника, хотя Базанов на его место не метил и его, этого места, не хотел. Френовский ошибался уже тогда и не раз ошибался впоследствии, поскольку не знал, к чему на самом деле стремится Базанов, а главное — что его непослушный сотрудник никогда не добивается того, чего действительно хочет. Это было уравнение, по крайней мере, с двумя, а то и более неизвестными.
Но в определенном отношении Максим Брониславович повел себя умнее, чем сам мог предположить. С л у ч а й н о умнее. В этом они, такие разные, оказались с Базановым схожи. Ибо, несмотря на нежелание Базанова занять место начальника лаборатории, он его все-таки занял. Так же, как д е й с т в и т е л ь н о не хотел войны с Френовским, не желал двух его обширных инфарктов и собственной гибели. Последнее столь очевидно, что не нуждается в доказательствах. Движущей и одновременно губительной силой в этой войне были гордость, самолюбие, тщеславие, непонимание, стечение обстоятельств.
М. Б. Френовский не любил случайностей, избегал их. И угодно же было судьбе именно случайностью посрамить его. Сколько раз он целился, стрелял и не попадал в Базанова, скорее всего, потому, что целился по ошибке не в реального противника, а в то, что он считал Базановым, но что на самом деле не было им. А тут, целиком проиграв, отстраненный от должности, он случайно извлек на свет божий старое, заржавленное ружье, которое случайно выстрелило, и пуля (совсем по-базановски) случайно попала в самое сердце жертвы. Всего же обиднее для М. Б., что ружье было не его и спусковой крючок нажимал не он.
Я все еще не решил, стану ли печатать для выставки фотографию целиком или только ту половину, где изображен Базанов. Во всяком случае, мне ясно одно: лицо улыбающегося Максима Брониславовича Френовского совсем здесь не злое. Нет, это не лицо завистника, интригана, убийцы!
Можно ли забыть, что именно М. Б. нашел и принял Базанова на работу? Он первый понял, чего стоит его молодой талантливый сотрудник. Он предоставил, наконец, Базанову все условия для работы, которой новичок пожелал заниматься. Разве кто-то другой стал бы добиваться для Виктора права вести долгосрочное поисковое исследование в нетрадиционном для института направлении? Почему бы ему в таком случае не порадоваться успехам своего питомца?
Правда, имеется еще несколько лиц, усложняющих ситуацию, мешающих однозначно истолковать улыбку Максима Брониславовича Френовского. Это — начальник отдела, заместитель директора, директор, а также некое коллективное, так сказать, лицо — научная общественность. Максим Брониславович вынужден был считаться с ними. Даже если в тот раз он уже только играл роль покровителя (Базанову так и не удалось сыграть ни одной роли), то играл ее безупречно.