Ведь в её мире нет места для слабых,
Для тех, кто плачет, кто отдал всего.
Она плывёт на золотых корабликах,
Не зная глубины и волшебства.
Айдар же, погрузившись в эту бездну,
На дне нашёл не смерть, а жемчуга.
Он понял цену искренности честной,
И как обманчивы порой брега.
Он стал мудрей, спокойней и сильнее,
Пусть шрам на сердце вечно будет с ним.
Но этот шрам теперь его ценнее,
Чем тот мираж, что был когда-то им любим.
И вот однажды, в парке, под каштаном,
Он встретит взгляд, где нету лжи и дна.
И улыбнётся, не боясь обмана,
Ведь худшая прошла уже война.
А где-то там, в погоне за наживой,
Карина вновь расставит капканы.
Но будет вечно в сердце сиротливой,
Не зная настоящей глубины.
Её коктейли, пляжи и наряды —
Лишь мишура, скрывающая суть.
Она получит все свои награды,
Но главного ей ввек не почерпнуть.
Того тепла, что греет даже в стужу,
Той верности, что крепче, чем гранит.
Она лишь ищет тех, кто ей послужит.
А он — ту, что любовью сохранит.
И в этом их различье, их проклятье:
Один познал и горечь, и полёт.
Другая — в вечно новом модном платье
Считает выгоду на год вперёд.
Её подруги, с хохотом звенящим,
Обсудят новый глянцевый журнал,
Не зная, что за блеском настоящим
Стоит души разбитой карнавал.
Они не спросят, что она забыла,
Чьё имя стёрла, как песок с плеча.
Для них она — лишь та, что победила,
Свою игру азартно хохоча.
А он, Айдар, в тиши своей квартиры,
Перебирает старые стихи.
Он ищет в них иные ориентиры,
Где чувства не считаются грехи.
Он учится дышать без её запаха,
Что въелся в шторы, в плед, в его мечты.
Он выжигает память одним махом,
Сжигая в мыслях хрупкие мосты.
Но по ночам, когда слабеет воля,
И разум уступает место снам,
Она приходит, причиняя боли,
И шепчет вновь по высохшим губам.
И он кричит во сне, и просыпаясь,
Сжимает в кулаках сырую ткань.
И снова, в безысходность погружаясь,
Он платит за любовь слепую дань.
А ей не снятся слёзы и упрёки,
Ей снится шоппинг, яхты, жемчуга.
Её пути далеки от совести,
Её душа бесчувственно-строга.
Она не знает, что такое рана,
Что не залечит время и бинты.
Она — дитя сплошного балагана,
Где всё вокруг — лишь реквизит, винты.
Их можно вынуть, заменить другими,
Когда износятся или скрипят.
Она играет судьбами чужими,
Как будто в куклы девочки играют.
Айдар был куклой, самой лучшей, верной,
Что исполняла каждый её жест.
Но стал ненужной вещью, самой скверной,
Когда наскучил этот манифест.
И вот он плачет. Горько, безутешно.
Слеза стекает по его щеке.
А где-то море плещется неспешно,
И чей-то смех звенит невдалеке.
И этот смех, летящий над волною,
Свободный, дерзкий, звонкий, как хрусталь,
Принадлежит той самой, что виною
Его тоски, что гонит его вдаль.
Она не вспомнит. Память избирательна,
Когда в ней нет ни совести, ни дна.
Она живёт легко и обаятельно.
А он за эту лёгкость платит. Допьяна.
Но пьянство — лишь короткая отсрочка,
Побег от мыслей в вязкий полумрак.
Наутро боль поставит снова точку,
Вернув его в безжалостный овраг.
Овраг тоски, где стены — безразличье,
А на сыром дне — осколки мечты.
Он видит в каждом встречном её обличье,
Её пустые, лживые черты.
Он стал бояться женской доброты,
И в каждом комплименте слышит лесть.
Он ищет в жестах признаки тщеты,
И верит, что в любви корыстность есть.
Она не просто сердце растоптала —
Она украла веру в чистоту.
И в мире, где так света было мало,
Она собой затмила красоту.
А на курорте близится закат,
Окрасив небо в золото и медь.
Карина смотрит, как лучи скользят
По глади вод, что будут вечно петь.
И в этот миг, волшебный и безмолвный,
Когда природа замирает вся,
В ней шевельнётся червь, почти условный,
Тревогой лёгкой в душу занеся.
Не сожаленье — нет, скорее скука,
Предчувствие грядущей пустоты.
Ведь каждая подобная разлука —
Лишь шаг к вершине вечной мерзлоты.
Она поймёт, но слишком, слишком поздно,
Когда вокруг не станет никого,
Кто мог бы так любить её серьёзно,
Не требуя взамен ни одного
Расчёта, жеста, выгоды и блага,
А просто греть теплом своей души.
Но эта истина — простая сага —
Ей недоступна в жизненной тиши.
Её тиши — лишь пауза меж сделкой,
Где новый "он" уже маячит впрок.
И жизнь её, как бег азартной белки
В блестящем, но пустом колесе, вбок.