Так что я тщательно умылась, даже немного намочив волосы. Оценила подрагивающие пальцы, слишком бледное лицо, на котором чётче проступили веснушки… Посмотрела сама себе в глаза, набираясь терпения и запихивая эмоции глубже в черепную коробку. Так глубоко, чтобы нельзя было ни разглядеть, ни дотянуться. Плакать буду дома, оплакивать тоже. А вот спокойствие может спасти мою шкуру.
А это значит, что я стану ледяной глыбой, но вылезу из этого дерьма. Чего бы это ни стоило.
Я глубоко вздохнула, брызнула в лицо ледяной водой, остужая собственный пыл. Криво, несколько нервно усмехнулась: излишняя горячность и энтузиазм тоже могут погубить. Спокойствие и только спокойствие. Ровный голос, прямая спина, невозмутимый взгляд и ни одной лишней эмоции на лице. В конце концов для меня ещё не всё потеряно.
Решительно вздохнула, поправила растрепавшиеся волосы. И распахнув дверь, шагнула навстречу своей судьбе, ожидающей в коридоре. Демонстративно подставила запястья с алеющими на них полосами. Защёлкнулись наручники, и меня вернули в допросную.
Но теперь я чувствовала себя увереннее, у меня был план, и я собиралась претворить его жизнь. И плевать, что он откровенно шит белыми нитками, — это дело было таким же. Точнее, моя роль в нём. И я собиралась это изменить.
Устроилась на жёстком стуле, закинув ногу на ногу, и без лишних лирических отступлений перешла в наступление:
— Вызовите моего отца.
— Уголовная ответственность за убийство наступает с четырнадцати лет, — был мне ответ.
— Я в курсе, — не сбилась я с мысли. — Но мой отец всё ещё несёт за меня ответственность. Восемнадцати мне ещё нет, а процедуру эмансипации я не проходила. — И добавила: — И зовите понятых.
— Где ж мы их в воскресенье с утра раздобудем? — хмыкнул парнишка-стажёр, который составлял протокол.
— О, я подожду, — я всё-таки не сдержала кривую усмешку, — пока их здесь не будет, я ничего не скажу…
— Надеешься на папочкины связи? — хмыкнул теперь уже Тёмный, опять устроившийся на стуле напротив.
Да, в городе, рядом с которым расположена воинская часть, высшие чины хотя бы по фамилии знают почти все. Потому что если какой-то военнослужащий начинает творить что-то не очень хорошее, звонят либо непосредственному начальнику, либо сразу моему отцу. Так что генерала Миронова знали все по имени-отчеству.
— И не покажу, — невозмутимо закончила я, будто это не меня только что самым наглым образом перебили.
Тёмный сразу навострил уши и даже хищно подался вперёд.
— С этого места поподробнее.
Я улыбнулась одним уголком рта и демонстративно откинулась на спинку стула, закрыв глаза. Но представление силы не возымело: меня подняли и снова обыскали. Ощупали со всех сторон, даже под свитер заглянули, ладно хоть в штаны не лезли. О, каких же трудов стоило не расхохотаться, опять вальяжно устраиваясь на стуле, и сохранить невозмутимое выражение лица. Потому что слишком самоуверенны, потому что не нашли.
Так что я развалилась на стуле, положила скованные руки на стол и, прикрыв глаза, приготовилась ждать. Столько, сколько придётся.
Тёмный скрипнул зубами, но выполнил моё требование. Оставалось только ждать, слушая постукивания по столу. Тёмный пытался отстукивать ритм, но получалось у него откровенно фигово. То ли у него просто с этим плохо, то ли нервничал и сбивался.
Тем не менее через полчаса рядом со столом в рядок выстроилась тройка понятых, подписавших какие-то бумаги, с другой стороны от них — мой отец. Он явно не понимал, что я натворила, и пребывал в растерянности. Но это заметила, наверное, только я и то только потому, что привыкла подмечать такие мелочи, как положение заколки на галстуке. Обычно она была чуть-чуть под наклоном, но сейчас располагалась идеально ровно. Другая мелочь, которая выдавала его беспокойство, — неровная правая бровь. У него очень густые брови с длинными волосками, и он каждое утро их причёсывает, чтобы не топорщились. А если он этого не сделал, значит, настолько сбился с привычной колеи, что забыл про ежедневный ритуал.