— А искра темной Хранительницы находится у светлых волшебниц, — догадалась Вайолет. — Это и есть принцип равновесия? Если погибает светлая Хранительница, Первый страж идет к Первой одэйе и требует выбрать новую, а если погибает темная, то одэйя должна сообщить об этом одарину?
Урсула и Айт таинственно переглянулись и почти одновременно произнесли:
— Верно.
— И что теперь? Когда выяснилось, что я являюсь Хранительницей Света? — в каком-то колотящем изнутри мелким ознобом нетерпении Вайолет поднялась на ноги, переводя взгляд с Урсулы на Айта. — Что вы хотите от меня? Что я должна делать?
— Для начала я должна отвести тебя во дворец одэй, чтобы ты могла получить силу всех своих предшественниц, — сообщила Урсула.
Если бы можно было закричать от отчаяния. Вайолет даже вздохнуть не могла, пораженная новостью в самое сердце. Одни рассказы о Тэнэйбре наводили дикий неконтролируемый ужас, а пойти туда добровольно — это чистое самоубийство.
— А если я не захочу туда идти? — глубинное чувство протеста и страстное желание жить вылезло наружу, сопротивляясь уплотняющейся безысходности изо всех сил.
— Ледник, отгораживающий Тэнэйбру от Свободных земель, медленно тает из-за нарушенного равновесия. Как только откроется проход, за тобой придут дриммы — верные воины Морганы. И когда она с твоей помощью откроет третью дверь Сумеречного Чертога, смерти всех, кто тебе дорог и не очень, окажутся на твоей совести, — Айт смотрел Вайолет прямо в глаза, и ей казалось, что в темных водоворотах его радужки она видит картины поглощающего мир хаоса так явственно, как будто это происходит уже сейчас.
— Выходит, у меня просто нет выбора?
— Выбор есть всегда, — холодно отчеканил мужчина. — Тебе решать — сражаться или сдаться без борьбы.
— А если я погибну, так и не добравшись до дворца одэй?
— Значит, Урсула начнет искать новую Хранительницу.
И почему Вайолет решила, что темного одарина хоть как-то тревожит ее судьба? Он говорил о ее возможной смерти так, словно она была не человеком, а жуком, червяком или букашкой. Ни жалости, ни сочувствия, ни сострадания не излучала ни одна черточка его хладнокровно-спокойного лица.
Девушке захотелось его ударить. По щеке. Наотмашь. Сорвать эту холодную маску равнодушия, чтобы обнаружить за ней хоть какую-то человеческую эмоцию: боль, гнев, ненависть — не важно.
Словно прочитав на лице Вайолет все ее сумасбродные мысли, мужчина посмотрел на нее подчеркнуто-пристально и внимательно. И она вдруг почувствовала, как ее опутывает что-то темное, незримое, пытающееся пролезть в ее сознание, как вор.
Зарождающаяся ярость тяжело плеснулась внутри, а потом полезла из Вайолет бесконтрольным потоком, разрывая в клочья чужую агрессивную волю.
Глаза одарина мгновенно сузились, превратились в две хищные щелочки.
Правая бровь резко взлетела вверх и…
Удивление.
Вайолет прочитала во взгляде Айта удивление, и улыбнулась. Впервые за вечер.
Двери избушки Урсулы резко распахнулись, впустив в светелку свежесть ночной прохлады, короля снежных рохров, а вместе с ним и ту противоречивую бурю чувств, которые Вайолет так старательно пыталась выдворить куда-то подальше, за стены дома.
— Вайоли, доченька… — мягкого бархатистого отцовского голоса было достаточно, чтобы все усилия сдерживать жгучие слезы пошли прахом.
— Солнышко мое, — из-за спины Одра появилась бледная и встревоженная Арви, и Вайолет со скулящим всхлипом бросилась в раскрытые объятья мамы, наплевав на гордость и то, как жалко выглядит принцесса рохров в глазах прибывшей следом за королевской четой стаи.
Подняв голову, сквозь пелену слез девушка смотрела на тех, кого всю жизнь считала своими родителями, до судорог во всем теле страшась услышать от них безжалостный приговор, что она им больше не нужна.
— Девочка моя. Доченька… — утирая бегущие по щекам Вайолет слезы, Арви дрожащими губами целовала ее лицо, прорывая тщательно выстроенную защитную плотину, за которой девушка пыталась спрятать свои страхи.
Слезы лились рекой, смывая с сердца свинцовую тяжесть. Мамины руки, с раннего детства дарившие тепло и нежность, делали это сейчас, как и всегда. Мама пахла любовью. Мама пахла счастьем, в которое Вайолет всегда окуналась с головой. Мама просто была рядом. Родная. Единственная. Необходимая.
— Ты не отвернешься от меня? — срывающимся шепотом спросила Вайолет.
Руки Арви сжали ее с такой силой, что стало больно.
— Чтобы тебе ни говорили, как бы ни сложилась дальше наша жизнь, ты всегда должна помнить, что ты — наша с Одром дочь. Ты была, есть и будешь нашей любимой девочкой, нашей принцессой, нашей отрадой.