Усмехнувшись, мужчина посыпал заячий мех каким-то порошком, невесело обронив:
— Это опыт из прошлой жизни. В той, другой, я был ловчим и проводником. А заячьи шкуры глупо выбрасывать, пригодятся за перевалом — обменяем на еду или ночлег.
— Ловчим, значит… и проводником… — задумчиво уставилась в огонь Урсула. — Хорошая была работа, прибыльная. И чего ж тебе не хватало, что ты Темной Матери продался? Жизни красивой да вечной захотелось?
Глаза одарина недобро сверкнули, а лицо словно окаменело, утратив всякую мягкость.
— Не твое дело, одэйя, — запихнув пушнину в сумку, Айт одарил Урсулу таким ледяным взглядом, что сидевшей с ней рядом Вайолет мгновенно захотелось укутаться во что-то теплое.
— Верно, темный, твоя душа — тебе и решать, кому и за сколько ее продавать, — ничуть не оробела волшебница, запустив в аппетитно булькающую похлебку ложку.
Непонятно почему, но Вайолет показалось, что слова Урсулы причинили мужчине боль. Словно волшебница нашла в броне одарина слабое место и ударила в него изо всей силы. И хотя внешне Айт выглядел таким же безразлично-спокойным, как и прежде, Вайолет не могла отделаться от необъяснимого чувства грусти, накатывающего на нее волнами, стоило бросить в его сторону косой взгляд.
Отойдя от их компании на край поляны, Айт уселся под деревом на землю, вытянув вперед свои длинные ноги. Прислонившись спиной и затылком к стволу граба, мужчина смежил веки, потеряв к происходящему вокруг всякий интерес. Со стороны казалось, что он задремал, и когда Урсула позвала всех есть, даже не шелохнулся. Его выдавало только движение глазного яблока под кожей прикрытых век, и если бы Вайолет не наблюдала за одарином так пристально, то вряд ли бы поняла, что спящим он только притворяется.
— Ты куда? — всполошился Доммэ, заметив, что сестра, набрав в миску похлебки, поднялась с места и собралась уйти.
— Отнесу Айту еду, — подхватив еще ломоть хлеба, ответила девушка.
— Он спит, — Доммэ мрачно покосился на одарина, а после посмотрел на Вайолет. — Проснется, захочет есть — сам придет. Он не немощный и не маленький.
— Во-первых, когда он проснется, похлебка остынет, а во-вторых, некрасиво не дать первому еду тому, кто для нас ее добыл.
— Мы с Кином могли и без него прекрасно справиться, — недовольно возразил парень, но Вайолет, больше не став его слушать, пошагала на край поляны.
Остановившись перед Айтом, девушка негромко позвала его по имени. Темные глаза мужчины мгновенно распахнулись и впились в нее пронизывающим до дрожи взглядом.
— Вот, возьми, поешь, — наклонившись, Вайолет протянула одарину миску с похлебкой, смущенно добавив: — А то остынет…
Еще несколько мгновений Айт смотрел ей в лицо так задумчиво, что девушка почувствовала, как начинает краснеть, а потом, осторожно забрав еду, тихо выдохнул:
— Спасибо.
— Ты не обижайся на Урсулу, — Вайолет неловко переступила с ноги на ногу, но присесть рядом с мужчиной не решилась, боясь показаться навязчивой. — Ее иногда заносит. Я привыкла, а посторонним кажется, будто она грубая и черствая.
— А это не так? — отхлебнув горячего варева, бросил беглый взгляд в сторону Урсулы Айт.
— Нет, — возбужденно замотала головой Вайолет. — Она просто слишком прямолинейная и всегда говорит, что думает. Но я точно знаю, что она не хотела сделать тебе больно.
— С чего ты решила, что ее слова меня хоть как-то трогают? — Айт иронично заломил бровь, и Вайолет вдруг поняла, что впервые может спокойно рассмотреть лицо одарина с такого близкого расстояния.
Жесткий квадратный подбородок, высокие скулы, две хмурые вертикальные складки на переносице, каштановые пряди вьющихся волос непослушными спиральками закрывают лоб, виски, ложатся на мощную шею, переходящую в плечи… Несмотря на свой суровый и неприступный вид, темный одарин был красивым мужчиной — той строгой мужской красотой, глядя на которую всякая женщина всегда чувствовала себя рядом с ним маленькой и слабой.
— Я подумала, что тебе могло быть неприятно, — Вайолет легко улыбнулась, смутившись еще больше, когда поймала на себе какой-то очень странный взгляд одарина. — Не важно. Ты ешь. Остынет, — кивнула она на похлебку и, не желая мешать, развернулась и направилась к костру.
Айт спокойно смотрел ей вслед, а внутри бушевала буря. Она звала его по имени. Так мягко и нежно, как это получалось только у Скайли. И что на него нашло, когда он его озвучил девчонке? Темную прорву времени его не то что по имени не называли — близко не подходили, всегда шептались издалека: "Темная тварь", думая, что он не слышит, не чувствует их страх, не видит глупые мысли.