— Вы знали мою маму? Это принадлежало ей? — и я делаю то, чего никогда прежде не осмеливалась совершить перед чужим человеком — достаю медальон.
— Верно…
Его дыхание учащается и на миг — всего на миг — мне мерещится будто он в восторге. Однако это видение моментально исчезает. Он протягивает мне поводья и приглашает взобраться в седло. Все мои неловкие попытки сопровождаются ещё более неловкими извинениями, пока мужчина — ещё даже не назвавший своего имени — терпеливо мне помогает и время от времени приободряет словами.
— Дальше по тропе открывается чудный вид, я сегодня весь день провёл там, — начинает он абсолютно дружескую беседу, будто мы знакомы уже многие годы. И я очень надеюсь, что это окажется правдой.
— Вы очень любите лошадей?
Хочется хорошенько ударить себя по лбу за такие банальные слова, но собеседник лишь приглушенно посмеивается. Я всё никак не могу определиться, нравится ли мне его смех. Предчувствие гадкими насекомыми под кожей разносит по мне страх и требует оставаться осторожной. Но вряд ли моя голова ещё способна мыслить здраво после того, как мужчина подтвердил своё знакомство с мамой.
— Обожаю. А вот твоя мама их совсем не любила, — снова упоминает он о ней, заставляя рой бабочек в груди биться о рёбра в попытке выпорхнуть.
— Ей звали Айлана? Как на камне? — ощущаю себя ребенком, впервые слушающим сказку.
— Да, всё так, — кивает он, — к слову, я ведь так и не представился! Моё имя Айланиэль. Можно просто — Айлан.
Всё что я могу — это шокированно открывать рот в точности, как сегодняшний покупатель мыла на рынке, узнавший, что его хотят обдурить.
— Вы? — возбужденно пытаюсь подобрать вопрос, но постоянно теряю ниточку мыслей. Всё слишком нереально.
— Я её старший брат, у нас была разница в пятнадцать лет, — признается он, окончательно отключая моё сознание. Я потеряна, и я счастлива, и я взволнована, и я… О Святой Дух!
— Вы мой дядя! — несдержанно кричу я, пугая до этого вполне спокойную лошадь. Но вскоре меня осиняет, — вы сказали «была»?
Он мрачнеет, насколько я могу судить в полутьме вечернего часа, и мне приходится задержать дыхание.
— Боюсь, если медальон на тебе, значит её больше нет.
Конечно, я догадывалась. Конечно… Давно смирилась. Разве оказалась бы я, вся перемазанная в грязи и чужой крови, на окраине леса? Разве Ксоре с её воспитанником пришлось бы приводить меня в порядок и вести в приют? Разве осталась бы я там, будь у меня родители? Её нет. Давно нет. И я научилась принимать эту мысль ещё пять лет назад, когда даже спустя год обитания в приюте никто так и не пришел за мной. Но почему тогда так обидно? Почему моя нижняя губа дрожит, а горло сдавливает цепями?
— Мне очень жаль, — он делает паузу, наверняка обдумывая, стоит ли обращаться ко мне именем своей сестры, но в итоге так и делает, — Айлана, мне тоже больно.
Так значит, это могла быть её кровь на моей одежде… И не только.
— У меня был отец?
Айлан какое-то время молчит. Что сложного в моем вопросе? Боится расстроить ещё больше? Я храбро стираю рукавом солёные дорожки со щек, всем своим видом показывая, что готова слушать дальше. Я смотрю только на него, совсем не замечая, как далеко нас уже успели увести лошади.
— Конечно, у каждого из нас есть отец, если ты понимаешь, о чём я, — он лавирует между словами будто пытаясь придумать самый подходящий ответ. Мне остается только терпеливо ждать. Я машинально отмахиваюсь от ветви, которая почти коснулась моего лица. Странно, разве тропа не должна быть расчищена для удобства гостей? Где мы?
— Понимаешь, у нас с Айланой были разные матери… — он тяжело вздыхает. — Это тяжелая тема, но я вижу, что ты уже достаточно взрослая и отчаянно нуждаешься в рассказе. Ты теряла память, как я понимаю?
Я киваю.
— Твоя бабушка была слугой в доме моего отца — твоего дедушки. Мне неприятно такое говорить, но подобные вещи случаются между хозяином и работниками. Когда он овдовел, то очень сблизился с твоей бабушкой, так на свет и родилась моя сестра.
Мне неважно, насколько грубой является правда. Факт того, что моя мать бастард, не делает её образ хуже, а любовь в моем сердце — меньше. Пускай я и не помню её, но это не значит, что не могу скучать и оплакивать её. Я терпеливо впитываю каждую крупицу информации о женщине, подарившей мне жизнь.
— Само собой, общество её не принимало, несмотря на то, что бастарды в зажиточных семьях Мелиуса далеко не редкость. Ей… — он шевелит губами, подбирая слово, а мне хочется взбеситься, что я не нуждаюсь в жалости. Я нуждаюсь в правде — такой, как есть. — Ей было трудно жить в таком обществе, в нашем доме, и как только она стала чуть сильнее и взрослее, то сбежала из дома. Ей было даже меньше лет, чем тебе, совсем подросток.