А нет. Всё-таки правду покойный отец говорил — живучий я. Смеюсь, а выходит только мычание уродливое. Язык вырезанный весь звук коверкает. Их это только больше раздражает. Вон как разбушевался, плеть в разы сильнее по плоти лупить начала.
Жжёт, сволочь. Даже не дождались, пока до конца в человека обернусь. Едва большая часть костей на место встали — так дверь в камеру и открылась. Кожи даже нет, по живому мясу монсманы дерут. Цепи почти в самую кость врезаются. Никак не могу восстановиться. Если кожа прямо вокруг оков обрастать начнет — плохо дело. Так и трепыхаюсь, как кабан на вертеле, — ни туда, ни обратно.
Челюсть остановилась между пастью и нормальным ртом. Специально тиски вставили. В пограничном состоянии всё больнее чувствуется. А мне и не надо никаких плёток и лезвий, а сам себя в этом полу-людском теле до смерти изведу. Руки вернулись, а когти ещё остаются. Не могу кулаки не сжимать. А сожму — ладони рву. Говорю — сам себе пыточная камера.
Выть хочется, да только глотку кровью затопило. Оно и понятно, где-то клыки — где-то зубы. А они мне тиски в рот, чтобы морда до конца человеческой не стала. Все щеки изорвал.
Одно радует, что по службе сотни раз уже видел подобное. Не страшно. Правду люди говорят, что мы хуже наёмников. В Сангусе с каждым годом рождается всё больше «обыкновенных». Государство слабеет. И чем хуже всё становится, тем жёстче нас делают. Ксора говорила, что раньше совсем не так было.
Ксора... Она ведь тоже прибежала к тому болоту. Своими глазами видел, как девчонку из мутной воды вытащила. Выжила, интересно? Или уже наглоталась?
О чём я думаю... Мне бы самому справиться. Слышал, как между собой главный второго отряда с конвоиром переговарился. Мелиусовец из богатой семьи. Теперь только международный суд. Ему отдадут? Или сразу на плаху?
Додумался же отец сюда когда-то уехать. Чем ему плохо в Вирфортисе было? Родина, все по Духу близкие. Своя раса.
Цепь гремит. Подумал, что на пол наконец опустить решили, да ошибся. Это оказывается, что моё тело судорогами бьёт. Нельзя столько в пограничном состоянии находиться. Так и с ума сойти можно. Смотрю исподлобья в глаза карателя. Красная жижа со лба обзор застилает. Кивает. Никак не могу вспомнить его имя, хоть раньше уже и видел в общежитии.
Ну всё. Понял, что хватит с меня. Ещё до суда дожить надо. Его тоже по головке не погладят, если так легко откинусь. На моё же место и подвесят. И того гляди, чтоб не вверх ногами. Это у них тут такая шутка. Я не разбираюсь, просто отрешённо слушаю, о чём вокруг говорят. Не хочу отключаться.
Думать. Надо думать. О чем угодно... Вот ничего в голове не задерживается. Рот освободили и кости наконец продолжили перестраиваться. Вижу через решетку, что морщитесь. А что я сделаю? Не выть теперь? Хоть раз кто из вас на месте моём побывал бы.
Леон приходит. По глазам читаю, что винит себя.
— Нельзя было по-другому, тебя бы вместе со мной наказали бы.
Вот только он не может понять, о чём я говорю. Он как раз из тех, кто язык жестов понимает, но со своими убитыми в хлам ладонями я сейчас не собеседник. Снова искажённо смеюсь. А он, в отличии от карателя, не кривляется и не раздражается. Ему будто наоборот легче. Опускается рядом, на пол садится.
— Прости, дружище, в моей опочивальне нынче без пуховых перин.
Т-с-с... Язык об оставшийся клык резанул. Что за дурная привычка им во рту шевелить, когда слова наружу просятся? Когда думаю, такого не происходит.
А я знал. Чувствовал!
Внеплановые смены никогда до добра не доводят. Уже и утро, наверное, наступило. Но откуда мне знать? Камеры по всему лесу под землей разбросаны. Ни окошка, ни трещины в потолке. Дышать толком и нечем, а я до сих пор от запаха аконита хриплю.
Айлану увидеть хочу.
Никогда в жизни не общались с ней. Всего второй раз лицом к лицу столкнулись. Как поняла, что волк мой? По имени позвала. Я про то, что её Айланой кличут, вспомнил только потому, что колдун на весь лес к себе обратно зазывал. А она вот помнила выходит все эти... Пять? Шесть лет?
И про медальон узнать интересно. Если он и правда рабский, так что выходит, мы с Ксорой виноваты? Мачеха ведь как лучше хотела, чтоб у девчонки хоть что-то от семьи осталось. Вещь-то дорогая. Кто ж знал...
Да и вообще, неужто на любого вот так побрякушку повесить можно? И всё — раб сразу? Не так что-то здесь. И чувствую, нам с мамкой с этим теперь и разбираться. Я их в лесу по запаху крови нашёл. Её рукам рабская подвеска с одной шеи на другую перекочевала. Выходит, мимо уже пройти нельзя. Мама родная не такому меня учила.