— Ты упала в болото, всю дорогу до этого места тебя било судорогами от мокрой одежды, да и к тому же вся исцарапалась об ядовитые шипы, — Лина говорит так, будто всё вышеперечисленное должно быть понятным и не вызвать вопросов. Но у меня, вопреки её ожиданиям, их становится только больше.
— До этого места? Болото? — я повышаю голос и тут же сдавленно кашляю. — Растения?
— Айлана, не пугай меня, сердце и так не на месте, а если ты продолжишь, то я и не знаю, что случится, — она едва не плачет и умоляюще опускает брови.
В чём же дело? Пытаюсь собраться с мыслями, но вместо этого сознание выдает размытые картинки. Они пролетают перед глазами, словно пыль на ветру, сменяя друг друга слишком быстро.
Рынок, жуткая жара, потом… Красивое белое платье, которое — я никогда не смогу признаться вслух — великолепно смотрится на Лине, но до невозможного нелепо на мне. Сейчас на меня женская рубашка и какие-то брюки — ни то, ни другое не подходит по размеру.
Сжимаю пальцами переносицу, прохладная тряпка падает на край кровати, но я игнорирую эту потерю.
Мужчина — голубоглазый, широкоплечий. Очень странный… Он о чем-то говорит, а я… Показываю медальон?!
— Кто это был? Кого ты ко мне привела, Лина?! — яростно кричу я, чем незамедлительно пугаю подругу. Она вздрагивает и немного отшатывается назад. Я не успеваю сделать ещё один выпад, как и без того крошечная комната пополняется новым человеком.
Она врывается будто ураган, заполняя своим присутствием всё вокруг. Я чувствую, как воздуха становится меньше — её незримая энергетика забивает собой абсолютно каждый миллиметр помещения. Съёживаюсь под взглядом буйных ореховых глаз, но даже так ужас и злость не уступают место спокойствию. Именно они и мешают мне с первых секунд рассмотреть женщину внимательнее.
— Если развопилась — значит, уже идёшь на поправку, — строго чеканит она и будто молотом прибивает к месту своей интонацией. Я узнаю этот голос.
Женщина авторитетно складывает руки на груди и бросает тяжёлые взгляды с Лины на меня и обратно.
— Принеси еды своей сестре, — более снисходительно приказывает она брюнетке и занимает её место на табурете, когда та вновь исчезает за дверью. Я морщусь от скрипа, но Ксора быстро возвращает внимание к себе.
— Нынче так у молодняка принято говорить «спасибо»? — слова, произнесенные ей, на вкус паршивей яда.
В душе поднимается волна возмущения за то, что меня ругают, как маленькую девчонку, но оборотень, предвидя споры, поднимает ладонь. Это значит «заткнись»? Давлюсь воздухом, а она продолжает, загибая пальцы:
— Сама поплелась в лес с незнакомым мужчиной, хотя могла отказаться с самого начала сесть на лошадь — раз. Крутила головой как дурочка и не смотрела под ноги, угодила в болото — два, — она стискивает зубы и выдерживает паузу. — Сына моего подставила — три!
Её глаза презрительно сужаются. Кусочки воспоминаний складываются в туманное видение, недостаточно четкое для осознания ситуации, но приемлемое, чтобы собрать события вместе. По какой-то причине я вижу всё, о чем она рассказывает, как будто со стороны, но как это возможно?
— А виновата у нас подружка, да?
Я не понимаю, чего добивается эта женщина? Не считаю нужным что-то говорить человеку, по всей видимости, уже сделавшему свои выводы. Вряд ли ей интересно, что я не помню собственных мыслей и слов с прошедшего вечера. Перед глазами только лицо Айланиэля и его история, не представляющаяся уже правдивой. Решаю просто подождать, пока оборотень, возомнившая себя великолепным воспитателем — ну или судьей — закончит свой унизительный монолог.
— Она всю округу на уши подняла, когда на тропе тебя не нашла. В лес кинулась на звуки борьбы, едва со всем отрядом не передралась, чтобы разрешили тебя сопровождать. Выхаживала всю ночь, не отходила ни попить, ни поесть. Выбила тебе отдельную комнату и готова была в лицо вцепиться любому, кто пойдет против её требований. Я уступила свою… И нет бы бросится ей на шею, поблагодарить, спросить о её самочувствии, — она осуждающе качает головой, — тебе хватает наглости поднять крик. Горлышко не ноет? Головушка не болит?
Последние вопросы Ксора задаёт издевательски учтиво и сладко, будто льстивая служанка перед королевской особой. Стыд. Вот, чего она добивалась. Теперь я понимаю, к чему были все эти слова. Что ж, своего она добилась блестяще. Щёки горят позорным алым, прежнее негодование растаяло без осадка. Я слишком беспокоилась о своей участи, совершенно не подумав, что Лина могла испугаться не меньше. Представляю, как она, такая невысокая и нежная, пререкается с грозными солдатами, выдвигает им какие-то условия, носится со мной, как с малым дитём, и грудную клетку наполняет сожаление.